До выхода из убежища они прошли три шлюза-двери, он запоминал дорогу, а ещё видел одну дверь, у которой стоял бот. И дверь эта была выше всех остальных дверей в убежище.
«Четыре метра в высоту, не меньше. Возможно, там генераторный зал. Сам генератор должен быть крупный, убежищу требуется уйма электричества, одних ламп по коридорам и залам вон сколько!».
Видимо, цифрового замка для этой двери было мало. На ней была надпись «пролёт 4». Бывший оперуполномоченный не мог сказать это наверняка, конечно, но это, кажется, не были покои Всеблагого. Туда он дорогу, как он полагал, помнил.
— Что здесь? — спросил он у куратора.
— Это биокомплекс, — отвечает ему она как-то слишком быстро.
— А, там ванны? — понял Андрей Николаевич.
— Ну… да. Ёмкости для биопроцессов, — Горохову кажется, что она рассказывает ему об этом без особого желания.
«Ёмкости для биопроцессов, но не ванна…».
Ему становится интересно, и он продолжает:
— Моё преодоление происходило здесь?
— Э-э… — и опять она отвечает не сразу. — Нет, вы были в другом месте.
Куратор точно не хочет продолжать эту беседу, и он решает больше не настаивать.
У выхода их, оказывается, ждали. Мася — маленькая женщина с недовольным лицом, — один человек и крупный бот. Человек — молодой мужчина с винтовкой, у бота кое-что посерьёзнее. Картечница, такая же, как у переделанных. Они поздоровались, и Мася сказала:
— Вам пятнадцать минут хватит?
— Хватит, хватит, — заверила её Жанна. Горохов же не сказал ничего.
И тогда начальница охраны сама нажала кнопку и запустила их в шлюз-тамбур.
Пыль. В воздухе стояла серая пелена, она не улеглась ещё после заряда. Солнце уже наполовину провалилось за западный горизонт. Батарею в его респираторе зарядили, и нагнетатель в нём работал. И вот тут Горохов вздохнул полной грудью, набрал воздуха полные лёгкие и постоял, прислушиваясь к себе: не заскребёт ли горло, не сдавит ли его спазмом, предвещающим кашель; и не почувствовав ничего подобного, сказал сам себе:
«Всё-таки бетон — это не моё».
Первый раз за всё то время, что он был новым, Андрей Николаевич почувствовал себя спокойно.
Глаза. Там, в убежище, он не мог даже представить, как работают его оптические органы. Он отошёл подальше от входа, глядя на заходящее солнце, и снял очки. Сначала красный полудиск ослепил его и на глаза накатили слёзы, но уже через десяток секунд он понял, что в принципе, если сощуриться, может смотреть на заходящее солнце. А ещё понял… что видит всё, что вокруг. Контраст красного цвета заката и теней был так чёток, что он смог разглядеть небольшой одинокий кактус, даже его побег, на расстоянии трёх десятков метров.