Меня.

Ту, что пришла его убить.

В обед произошла мелочь.

Один из его людей — тот самый тревожный худой мальчик, Лёша, который и в первый мой день смотрел дольше других, — что-то напутал в бумаге, которую готовил Глебу на подпись. Не страшно, поправимо. Но он понёс эту бумагу так, будто нёс себе приговор: я видела через стекло, как он сначала постоял у своего стола, собираясь, как одёрнул свитер, как два раза подходил к двери кабинета и отступал, и только на третий постучал.

Глеб посмотрел бумагу. Нашёл ошибку — мгновенно, он всё находит мгновенно. И я приготовилась увидеть, как он его уничтожит, — потому что так делают все цари, которых боятся, я насмотрелась.

Он не уничтожил.

Он показал мальчику ошибку, сказал три слова — я не слышала какие, но по лицу Лёши было видно, что не злые, — и отпустил. Мальчик вышел не раздавленный. Просто очень серьёзный.

И я поймала себя на том, что мне это… понравилось. Что я сижу и радуюсь, что он не унизил своего сотрудника. Что я ищу в нём хорошее и радуюсь, когда нахожу.

Я отвернулась к экрану и сказала себе очень холодно: вот так это и работает. Вот так разумные взрослые женщины и оправдывают чудовищ — по одной маленькой мелочи за раз. «Он не накричал на Лёшу». «Он сказал мне правду». «У него красивые руки». По крупице, по крупице, пока чудовище не станет человеком, а ты — той, кто его покрывает.

Мой папа тоже умел не унижать людей. Мой папа за всю жизнь не унизил ни одного. И где мой папа.

Я открыла работу и стала работать. Работа — это холод. Холод я понимаю.

А работая, я между делом увидела то, что искала.

Я не лезла. Я честно не лезла — я просто делала свой кусок, а в моём куске, как всегда, видно соседние. И в одном из соседних мелькнула знакомая мне аккуратность: деньги, которые ушли по кругу и вернулись чуть-чуть другими, чем ушли. Так бывает, когда что-то отмывают, — и так бывает, когда кто-то очень старается, чтобы выглядело, будто ничего не отмывают. Разница в одном движении, и это движение я узнала: я сама так умею.

Я посмотрела на это спокойно, как смотрю на всё. Отметила. Запомнила, куда смотреть, когда придёт время.

Когда придёт время.

Раньше эти три слова звучали у меня внутри твёрдо и радостно — как «скоро». Сегодня они впервые прозвучали как «осталось недолго». И мне это не понравилось.

Я нашла ещё один кирпич — из тех, что могла бы добавить к письму, чтобы в тот день его завалило вернее. Рука сама потянулась запомнить, сохранить, отложить для дописки. И вместо привычного холодного удовлетворения я почувствовала, как под рёбрами затягивается тот узел.