Я сидел в пустой тёмной конторе, один, с её файлами на экране, и впервые за всё это время поверил ей.

Не потому, что захотел. Я как раз не хотел — верить ей было больно, верить ей значило, что мы оба не злодеи, а просто двое искалеченных людей, и винить не в чем никого, кроме тех, кем мы были когда-то. Ненавидеть было проще. Но я не мог больше ненавидеть против очевидного. Она отдала мне нож. Этого хватило.

А под утро я понял вторую вещь, и она была про меня, не про неё.

Я всю жизнь умел одно: обходить. Находить в любой стене дверь, в любом правиле — лазейку, в любой беде — угол, который можно срезать так, чтобы упал кто-нибудь другой. Я этим гордился. Я считал это умом. В пятнадцатом я обошёл — и под угол, который я срезал, попал Гущин. Я обошёл — и не заметил, как убил человека.

И вот теперь у меня в руках был последний обход.

Её файлы.

Я мог их удалить — и сохранить хотя бы тень шанса. Старого письма следствию хватало, чтобы меня прижать, но не хватало, чтобы закопать совсем; с хорошими юристами я ещё мог отбиться, размотать часть, перевести стрелки, затянуть, договориться. Я умею. Я всю жизнь это умею. Я мог снова обойти — и снова кто-нибудь упал бы вместо меня, потому что обход всегда означает, что вместо тебя падает кто-то другой. Так уж он устроен.

Я смотрел на эти файлы и понимал: вот развилка. Последняя. Та самая, на которой решается, кто я.

Я могу обойти — и остаться тем, кем был в пятнадцатом. Тем, кто срезает углы и не смотрит, кто под ними остаётся.

Или я могу первый раз в жизни не обходить.

Принять. Ответить. За всё — за пятнадцатый, за Гущина, за то, что десять лет жалел себя на его костях. Не размотать, не перевести стрелки, не договориться. Просто встать и ответить, как должен был встать и ответить тогда, когда был молод и труслив.

Я встал, подошёл к окну.

Восьмой этаж. Восемнадцатый. Двадцать четвёртый. Северов, Беляев, Корсаков. Десять лет я смотрел на эти окна и вёл свой счёт. Десять лет они были виноваты во всём — они меня обокрали, они меня выкинули, они сломали мне жизнь.

Сегодня я смотрел на них и впервые видел не врагов.

Я видел троих немолодых людей, которые когда-то, как и я, в том самом пятнадцатом, обошли — и под их угол попал тот же человек, что и под мой. Мы все обошли. Мы все срезали. Гущин был общий. И счёт у нас был общий — только я десять лет выставлял его им, не понимая, что мой собственный пункт в этом счёте крупнее всех.

Я впервые понял, что мы одной породы — и что если я хочу выйти из этого другим человеком, я должен сделать то, чего не сделал ни один из нас четверых за десять лет.