Я перечитала это три раза.

Гущин.

Он сам, по своей воле, без следствия, поднимал дело моего отца. Чтобы очистить его имя. Посмертно. Тот самый человек, который десять лет назад это имя стёр, теперь садился в тюрьму за то, чтобы его вернуть.

Я сидела в своей пустой квартире с телефоном в руках и понимала, что вот она — та секунда, к которой свелась вся моя жизнь. Только не та, которую я готовила десять лет.

Я могла ничего не делать.

Это была странная, холодная мысль, и я обязана была её додумать до конца, потому что я всегда додумываю.

Я могла ничего не делать — и получить всё, к чему шла десять лет. Глеб уничтожен. Глеб сядет. Имя моего отца будет очищено — его же, Глеба, руками. Счёт сошёлся бы идеально, даже лучше, чем я планировала: виновный не просто наказан, он сам наказывает себя и сам восстанавливает справедливость. Мне не надо было бы и пальцем шевелить. Просто сидеть и смотреть, как всё, ради чего я жила, исполняется само.

Десять лет назад я бы так и сделала. Десять лет назад я бы сидела и смотрела, и это было бы моим триумфом.

Я посмотрела на эту мысль внимательно, как смотрю на чужую работу, прежде чем на неё положиться.

И поняла, чтоне хочу.

Не «нельзя», не «грешно» — а просто не хочу. Меня от этого мутит. Мысль о том, что Глеб сядет, что его не станет — пусть не в петле, как папу, но за решёткой, выброшенным, конченым, — отзывалась во мне не торжеством, а тем же самым ужасом, который я десять лет носила по папе.

И тогда я увидела то, что не видела все эти годы.

Если я дам ему сгинуть — я стану им. Тем, кем он был в пятнадцатом. Человеком, который ради своего счёта смотрит, как падает другой, и не шевелит пальцем. Я десять лет ненавидела Глеба именно за это — за то, что он смотрел, как падает мой отец, и не шевельнул пальцем. И вот мне предлагается сделать ровно то же самое. Сесть и смотреть.

Закрыть счёт его гибелью — значит не закрыть его, а продолжить. Передать дальше. Я бы погубила Глеба, как он погубил папу, а потом кто-нибудь погубил бы меня, и так без конца, потому что счёт, который закрывают чужой смертью, не закрывается никогда. Он просто меняет владельца.

Папу убил не Глеб. Папу убил счёт. Этот самый — который переходит из рук в руки и каждый раз требует новой крови.

И оборвать его можно было только одним способом. Тем, которого я не знала всю свою жизнь. Не добить.

Я встала и начала одеваться.

Я не знала ещё точно, что буду делать. Я знала только, куда идти.

В холдинг. К тем, кого я сама подожгла своим письмом. К Артёму, которого использовала. К Игорю, который год меня сторожил. К Кириллу. К Полине, которая просила её не трогать.