Идти к ним — было самым страшным, что я могла придумать. Страшнее, чем прийти к Глебу. Глеб хотя бы знал, кто я, с самого начала был мне противником. А эти люди мне доверяли — кто больше, кто меньше, — и я их всех предала, каждого по-своему. Прийти к ним просить — да ещё просить не за себя, а за Глеба, которого они десять лет опасались, — это было почти невозможно.

Но я впервые в жизни поняла, что «невозможно» и «нельзя» — разные вещи. Невозможное иногда нужно просто взять и сделать.

Потому что у меня был один-единственный довод, ради которого стоило вытерпеть их лица, их вопросы, их право меня презирать.

Если они все вместе разделят то, что было в пятнадцатом, — Глеб не сядет один. Вина, размазанная на четверых, перестаёт быть сроком одному. Они все тогда обходили. Гущин был общий. И если они впервые за десять лет встанут вместе и ответят вместе — поднимут дело моего отца сообща, по-настоящему, — то и расплата станет общей, и переживаемой, и Глеба не выбросят за решётку одного за всех.

Я шла спасать человека, которого пришла убить, руками людей, которых сама же сожгла.

Безумнее плана у меня в жизни не было. И честнее — тоже.

В метро, по дороге, я написала Полине. Первая, хотя она просила не писать.

«Я знаю, ты просила время. Прости, что нарушаю. Мне нужно увидеть всех — тебя, Артёма, Игоря, Кирилла. Сегодня. Это не про меня. Это про то, как нам всем выйти из этого людьми. И про моего отца. Пожалуйста».

Я смотрела на экран и ждала, и каждая секунда была длиной в год.

«Приезжай, — ответила Полина через минуту. — Я соберу всех. Они не хотят тебя видеть, имей в виду. Но я соберу».

И добавила, ещё через секунду, отдельным сообщением:

«Ты опять что-то затеяла, да? Что-то огромное и невозможное. В этот раз хоть для кого-то хорошее?»

«В этот раз да, — написала я. — В первый раз — для кого-то хорошее».

Я ехала через весь город к людям, которые имели полное право захлопнуть передо мной дверь.

Я не знала, выйдет ли. Скорее всего, будет страшно, и унизительно, и они скажут мне в лицо всё, что я заслужила, и, может, ничего не получится, и Глеб всё равно сядет, а я всё равно останусь одна на пепелище.

Но впервые за десять лет я ехала не закрывать счёт.

Я ехала его разорвать.

Разорвать ту бесконечную цепочку, в которой один губит другого ради справедливости, а потом сам становится тем, кого губят. Я была последним звеном этой цепи, которое ещё могло выбрать. Папа не выбрал — у него не было выбора, его просто стёрли. Глеб в пятнадцатом выбрал обойти. Я три года назад выбрала отомстить.

Теперь я выбирала иначе.