Юкон. Перевал Чилкут. Скагвей. Кускоквим. Клондайк. Лось. Карибу. Хаски. Сани. Ном. Ситка. Метели. Снежная слепота. Замерзшие пальцы. Пеммикан. Холод. Холод. Холод. Золото. Золото. Золото. Перед заворожёнными людьми, скучившимися в душных комнатах этого маленького деревянного домика, притаившегося на выжженной солнцем прерии Оклахомы, он, благодаря магии своего голоса и красноречию, воплотил неумолимое движение ледников, чёрную угрозу ледяных рек, пустынные равнины, засыпанные ослепляющим, коварным снегом. «Два года этого», — сказал он и с грустью посмотрел на культю, которая когда-то была его знаменитым пальцем на спусковом крючке.
Они тоже посмотрели. Два года. Два года, а его не было уже пять. Значит, три года оставались без объяснения, это точно. В их памяти всплыли старые истории. Их глаза, привыкшие к военной форме, теперь были уже не так ослеплены. Они видели ту неопределимую трещину, которая появилась в этой величественной фигуре — не трещину, на самом деле, а ослабление, ослабление сопротивления, подобное тому, которое возникает у стали, слишком часто побывавшей в раскаленной печи. Вы смотрели на массивные плечи — они не опускались. Редкий взгляд по-прежнему пронзал вас, словно удар меча. Опущенная голова буйвола угрожала вам; поднятая — воодушевляла. И все же что-то исчезло.
«Где ты вступил в армию, Янси?»
— В Сан-Антонио. Там находится Леонард Вуд — теперь уже полковник Вуд — и молодой Рузвельт, подполковник. Он тренирует ребят. Большинство из них родились на лошади и выросли на винчестере. Мы вооружены лучше, чем регулярные войска, которые занимаются этим уже много лет. В этом заслуга молодого Рузвельта. Боже мой, они все были за то, чтобы выдать нам зимнюю одежду — которую пришлось бы носить во время летней кампании в тропиках — эти дураки из Вашингтона — и они бы так и поступили, если бы не он».
Из толпы озвался Саутвест Дэвис. «В таком случае ты скоро уедешь, да? Через неделю или около того».
— Неделю! — повторил Янси и посмотрел на Сабру. — Я завтра возвращаюсь в Сан- Антонио. Полк отправляется в Тампу на следующий день.
Раньше он ей об этом не говорил. Но она ничего не сказала, не проявила никакой реакции. Пять лет она противостояла им своей гордостью и силой духа; и сейчас она не собиралась доставлять им удовольствие. Пять лет. Один день. Сан- Антонио — Тампа — Куба — Филиппины — война. Она не проявила никакой реакции. Как ни странно, в её голове промелькнула следующая картина: она увидела себя — словно кого-то, кого знала в туманном, далёком прошлом, — стоящей в прохладном, тенистом коридоре миссионерской школы в Уичите. Сквозь открытую дверь она видела прямоугольник, в котором сливаются канзасский солнечный свет, небо и сад; её вновь накрыла та волна ностальгии, которую она испытывала по поводу места, которое покидала; её сотрясал ужас перед этой странной индейской страной, в которую она отправлялась вместе с мужем.