«Ну, наступило одиннадцать часов, и они толкались, ругались и дрались за места рядом с Линией. Они кричали, пели, вопили и спорили, и издаваемый ими звук вовсе не был человеческим, а напоминал тысячи запертых в загоне диких животных. Солнце палило немилосердно. Это было жестоко. Пыль висела над всем густым облаком, ослепляя и душа. Черная пыль сожженной прерии покрывала все вокруг. Мы были похожи на орду демонов с нашими красными глазами, потрескавшимися губами и почерневшими лицами. Половина двенадцатого. Это была картина, словно вырванная из ада. Рев становился все громче. Люди сражались за каждый дюйм на границе. Прямо рядом со мной ехала девушка, которой, судя по всему, было около восемнадцати—оказалось, что ей двадцать пять—и она была настоящей красавицей—на угольно-чёрной чистокровной лошади».

«Ага!» — сказал кузен Джуэтт Гофорт. Он был из тех людей, которые говорят: «Ага».

« С другой стороны стоял старик с длинной седой бородой — он был жителем равнин — с шестизарядным револьвером за поясом, одной деревянной ногой и фляжкой виски. Каждую минуту-другую он делал глоток из нее. Он сидел на индейском пони, похожем на моего. Время от времени он запрокидывал голову и издавал крик, от которого кровь стыла в жилах, даже среди этого хора демонов. Пока мы ждали, мы втроем заговорили, хотя в том шуме почти ничего не было слышно. Девушка сказала, что подготовила своего чистокровного жеребца к скачке. Он был из Кентукки, как и она сама. Она была полна решимости заполучить мужа и шестьдесят акров, сказала она. Ей это было просто необходимо. Она не объяснила, почему, а я не стал спрашивать. В любом случае, мы все были слишком взбудоражены, чтобы говорить что-то внятное. О, я забыл. На ней был наряд, привлекавший внимание любого, кто её видел, даже в этой сумасшедшей толпе. Чтобы лучше резать ветер, она «укоротила паруса» и надела короткую юбку, чёрные колготки и тюбетейку».

Здесь раздался настоящий шквал звуков, когда серебряные ложки, ножи и вилки выпали из потрясённых и обессиленных женских пальцев Венаблов.

«Оказалось, что мы трое, стоявшие в первом ряду, направлялись по старой тропе грузовиков к берегам ручья. Я сказал: „Я буду первым в «Ран», кто доберется до Литтл-Беар“. Так назывался ручей на этом участке. Девушка плотно натянула кепку на уши. „Идите за мной“, — засмеялась она. „Я покажу вам дорогу“. Тогда старик с деревянной ногой и бакенбардами воскликнул: «Ура! Я скажу тем, кто у Литтл-Беар, что вы оба идете».

«Вот мы и шли: девушка слева от меня, старый житель равнин — справа. 11:45. Вдоль границы стояли солдаты, в одной руке у них были ружья, в другой — часы. Эти последние пять минут казались вечностью; и, что забавно, они затихли так, что не было слышно ни звука. Прислушивались. Последнюю минуту я пережил как вечность. Двенадцать часов. Раздался рев, заглушивший треск выстрелов солдат, стрелявших в воздух в знак полудня и начала «Бега». Были видны клубы дыма от их ружей, но звука не слышно было. Тысячи людей хлынули через границу. Это было похоже на воду, хлынувшую через прорванную плотину. Начался рывок, и кто не успел — тому конец. Мы пронеслись по прерии в облаке чёрной и красной пыли, которая за минуту покрыла наши лица и руки, так что мы выглядели как чёрные демоны из ада. Мы помчались вниз по старой грузовой тропе, представлявшей собой две колеи шириной по футу каждая, вытоптанные в прерийной почве. Старик на своём пони держался в одной колее, девушка на своём чистокровном — в другой, а я на своём «Белой Лапе» — на приподнятой полосе посередине. Первая половина мили прошла почти как гонка «шея в шею». Старик кричал, махал одной рукой и как-то удерживался. Он хлестал пони фляжкой по бокам. Затем он начал отставать. В следующий момент я услышал ужасный крик и громкие возгласы позади себя. Я бросил быстрый взгляд через плечо. Пони старого жителя равнин споткнулся и упал. Его фляга разлетелась на куски, шестизарядный револьвер улетел в другую сторону, а он сам растянулся во весь рост в колеи тропы. В следующее мгновение его скрыла буря топающих копыт, летящей грязи, пепла и колес повозок».