Янси Крават замолчал. Наступила минута ошеломлённой тишины. Сабра Крават смотрела, смотрела на своего мужа огромными круглыми глазами. Льюис Венабл — безжизненный, бледный, дрожащий. Фелис Венабл — выпрямившаяся и дрожащая. Первой заговорила именно она. И когда она заговорила, в ней не было и следа южной красавицы — она во всех отношениях оставалась бережливой потомкой французских предков;
« Янси Крават, ты хочешь сказать, что отдал ей свою четверть секции у ручья, ради которой ты и отправился в Индейскую территорию! Ради которой ты отсутствовал целый месяц! Ради которой ты оставил свою жену и ребёнка! Ради этого—»
«Ну, мама!» Вы видели, что вся Венабл, живущая в Сабре, собралась во всю силу, чтобы сдержать слёзы, и что, будучи сдержаны, они прорвались в её дрожащем голосе. «Ну, мама!»
«Не говори мне „ну, мама“! А что же с землёй, которая должна была достаться тебе! Достаточно было одной мысли о том, что ты уезжаешь в ту дикую местность, но чтобы…» Она замолчала. В её голосе прозвучала новая, ещё более зловещая нотка. «Я не верю ни единому твоему слову». Она резко обернулась к Янси, и её чёрные глаза запылали. « Почему ты позволил этой шлюхе в чёрных колготках завладеть той землёй?»
Янси отнёсся к этому вопросу с заметным судейским спокойствием, но Фелис, зная его, могла бы насторожиться, увидев, как его огромная голова опустилась, словно у атакующего буйвола.
«Если бы это был мужчина, я бы его застрелила. Многим пришлось это сделать, чтобы сохранить землю, за которую они честно боролись. Но женщину застрелить нельзя».
«Почему нет?» — резко спросила бывшая южная красавица.
Венаблы, как один человек, слегка вздрогнули. По столу Венаблов прокатился нервный звук, наполовину похожий на вздох, наполовину — на шокированный хихит. Из Льюиса Венабла вырвалось испуганное: «Фелис!» «Но, мама!» — воскликнула Сабра.
Янси Крават, полный жизненной энергии, почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения, которую эта избалованная семья всегда вызывала в нем. Что- то в их потрясённых и уставившихся лицах, в их раскинутых и изящных фигурах пробудило в нём безрассудное восстание. Он внезапно возненавидел их. Он хотел избавиться от них. Он хотел избавиться от них — от Уичито — от условностей — от гладких традиций — от… нет, не от неё. Теперь он улыбнулся своей ослепительной, милой улыбкой, которая сама по себе должна была бы насторожить Фелис Венабл. Но эта бесстрашная матриарх не была из тех, кто оставляет рассказ без острой реплики.
«Я, например, очень рада, что всё сложилось именно так. Думаешь, я позволила бы своей дочери — Венабл — таскаться в дикую местность, чтобы жить среди пьяных одно ногих равнинных жителей, беззубых костлявок в ситце и шлюх в колготках! Ни за что! Теперь всё позади, и это очень кстати. Может быть, теперь, Янси, ты перестанешь так метаться туда-сюда и будешь довольствоваться тем, что руководишь своей газетой и ведёшь юридическую практику — какая она есть — и больше не будешь говорить об этой Индейской территории. Моя дочь в сапогах, ситцевой юбке и солнечной шапочке, если вам угодно, — первопроходцем среди дикарей. При том воспитании, которое она получила! Нет, конечно же».