«Великие шутники, эти индейцы», — как-то однажды небрежно заметил Янси Сабре. Она была уверена, что он ошибается. Они были угрюмы, молчаливы, серьезны. Они не говорили; они ворчали. Они никогда не смеялись.

Крепко сжимая руку Сим в своей, Сабра, в сопровождении Янси, обнаружила, что для них были поставлены два стула. Другие счастливчики сидели, прижавшись к барной стойке салуна, на игровых столах, на скамейках, на перевернутых бочках. Остальные стояли. Сабра застенчиво огляделась по сторонам. Мужчины — сотни мужчин. Все эти лица были странно похожи друг на друга: молодые и старые, измученные непогодой, изрезанные глубокими морщинами и, в большинстве своем, безбородые. Равнины забрали их в раннем возрасте, выжгли своим солнцем, иссушили засухой, швырнули ветром, укусили пылью. За последние две недели Сабра привыкла к этим лицам. Но женщины… — к женщинам она не была готова. Ситцевых платьев и солнцезащитных чепчиков было в изобилии; но жены жителей Осейджа воспользовались этой первой же возможностью, чтобы продемонстрировать все свои наряды: платья, которые они привезли с собой из Канзаса, из Техаса, из Арканзаса, из Колорадо, тщательно уложенные слоями бумаги, которые, в свою очередь, были аккуратно сложены в картонные коробки или сундуки. Головные уборы колыхались, украшенные проволочными розами. Шерсть чевиот, дамская ткань и ткань «генриетта» украшали плечи, которые в течение последнего месяца знали только хлопок. Рядом с ней, на одном из мест, явно зарезервированных для знатных особ, сидела женщина, которая, как подумала Сабра, должна была быть примерно её возраста; возможно, двадцать или двадцать один год, светловолосая, голубоглазая, почти детская в своей девичьей стройности и чистоте очертаний.

Она была очень хорошо одета в платье из хенриетты с шелковой основой винного цвета, с турнюром, очень туго затянутым баском и изысканными гофрированными рукавами и воротником. Платье и шляпка были городского покроя и очень модными. Из Денвера, подумала Сабра, или из Канзас-Сити, или даже из Чикаго. Далее Сабра решила, руководствуясь женской нерациональностью, что нос этой девушки — самая изысканная черта лица из всех, что ей когда-либо доводилось видеть; что её светлая кожа не сможет долго выдержать этот жаркий, измученный ветрами климат, и что мужчина рядом с ней, который выглядел достаточно взрослым, чтобы быть её отцом, должен быть, в конце концов, её мужем. Это было видно по тому, как он с ней разговаривал, смотрел на неё, прикасался к ней. Янси однажды указал ей на него. Она запомнила его имя, потому что тогда оно её позабавило: Уолтц, Эвергрин Уолтц. Он был известным на Юго-Западе азартным игроком, зарабатывал на жизнь карточными играми и, как полагали, был блудным сыном бывшего губернатора какого-то штата — ей казалось, что это был Техас. Девушка выглядела несчастной; а за этим — бунтарской.