Она послала Исайю за экземпляром. Он вернулся с ним, ухмыляясь. Это был один лист. «Оклахома Галут». Девиз: «Бери или уходи». Под ним — наспех собранная и несколько пестрая подборка весьма личных материалов, рассчитанная на то, чтобы раскрыть слабости и причуды некоторых видных граждан, которые в тот момент внимательно изучали эту поддельную газету.

Когда розыгрыш раскрылся и вышла настоящая газета, это было сочтено великолепным триумфом для Янси, и его снова унесли, чтобы он принял поздравительные тосты своих несколько смущённых соратников.

Это был мужской город . Мужчинам здесь нравилось. Они ездили верхом, играли в азартные игры, ругались, дрались, рыбачили, охотились, пили. Выходки многих из них напоминали игры маленьких мальчишек, устроивших «пещеру разбойников» под крыльцом. Салун был их клубом, бордель — местом общения, а городские женщины — их возлюбленными. Буквально не было других молодых девушек брачного возраста; ведь мужчины и женщины, которые приехали сюда, были, как Сабра и Янси, супружескими парами, возраст которых колебался от двадцати до сорока лет. Это было не место ни для совсем молодых, ни для совсем старых, ни даже для людей среднего возраста. Среди всего этого плелись индейцы, создавая печальный, но красочный узор. Резервация Осейдж находилась ближе всего к городу Осейдж. В связи с этим тогда ходили разговоры о смене названия города, но до этого так и не дошло. Название было дано в порыве «Бегства». Осейджи, в отличие от многих других племен равнин Территории, были красивым народом — высокими, широкоплечими, гордыми. Женщины держались с достоинством: голова высоко поднята, плечи тверды, шаг неторопливый и легкий. Их одежда была довольно убогой, но поверх нее они носили полосатое пледо племени — оранжевого, пурпурного, алого и синего цветов, окрашенное теми же яркими стойкими красками, что мать Бриджит использовала для покрывала Сабры. Они приходили из резервации пешком; иногда семья с грохотом катилась по красной глинистой дороге, ведущей в город, сбившись в кучу в повозке — шаткой, забрызганной грязью. Иногда молодой мужчина ехал на туберкулезной лошади, обхватив её жалкие бока своими худыми ногами. Город относился к ним с меньшим уважением, чем к дворнягам, греющихся на солнце на дороге. Они покупали свои скудные припасы на пособие, которое выделяло им правительство; мужчины покупали, воровали или выпрашивали виски, когда могли, хотя «огненная вода» была им строго запрещена, а продавать или дарить её индейцу считалось уголовным преступлением. Они разваливались на солнце или сидели на корточках. Работать они не хотели. Они выращивали немного кукурузы, которую, смешав с щелоком, называли «соффика». Эту кашу, горячую или холодную, ели ложкой, вырезанной из коровьего рога. Сабра ненавидела их, даже боялась, хотя Янси смеялся над ней за это. Она запретила Симому разговаривать с ними. Это произошло после того, как она обнаружила, что Янси однажды днём взял его с собой в резервацию. Вот в каком чудовищном обществе оказалась теперь Сабра Крават. Для неё, как и для других уважаемых женщин города, не существовало ничего, кроме домашней работы, детей и воспоминаний о домах, которые они оставили позади.