Когда я была здесь в последний раз, я так боялась. Робела, нервничала. Но сейчас… сейчас я в ярости – и полна решимости. Дозор уже забрал все. Что ж, теперь они почувствуют на себе мой гнев. Прижимаю пальцы к метке сделки на запястье, пульсирующей боем военного барабана. Кровь кипит, я чувствую струящуюся по венам искрящую силу, силу настоящей сирены – и хватаюсь за нее, и леплю, превращая в то, что смогу удержать. В то, что смогу направить. Я еще не контролирую ее в полной мере, но у меня есть ярость. Ярость, которую я могу отточить, превратить в оружие. Я стою перед рядом запертых дверей – толстых, деревянных, на старых железных петлях, и представляю отчаяние, и голод, и страх, что скрыты за ними. Это подпитывает мою внутреннюю силу. Я лелею ее, вливаю в нее все, что имею, а потом вскидываю руки, как тренировалась на пляже, и высвобождаю энергию.
Сила вырывается из меня, точно молния, точно ураган настоящей бури, и петли разбиваются вдребезги, а двери распахиваются. Тяжело дыша, согнувшись, уперев руки в бедра, озираю учиненные мною разрушения. Больше у меня ничего нет, это все, что я могу вылепить и выпустить со своим жалким контролем. Но и этого достаточно, чтобы освободить наших земляков, пленных островитян. И когда они начинают выползать из камер, истощенные, шатающиеся, с дикими глазами, сердце мое едва не разрывается.
– Вы свободны! – кричит им Агнес. – Грядут перемены! Идите к выходу, возвращайтесь домой и прячьтесь. Скажите своим семьям, чтобы не высовывались. А если явится дозор, не открывайте!
Я выпрямляюсь, переводя дыхание. Такое ощущение, словно я плавала ночь напролет. Одно дело – призвать бурю, которая уже бушует где-то, и совсем другое – сотворить молнию из искры в твоих собственных венах.
Пленники покидают камеры, проскальзывают мимо меня – мужчины, женщины, даже те, кто только-только переступил порог детства. Мне больно от вида их изможденных лиц, заострившихся скул, пустых запавших глаз. Мы проверяем камеры, убеждаясь, что вышли все.
– Помни о Брине, – поворачивается ко мне Агнес. – И о своем отце.
Больше она ничего не говорит, но мы обе думаем: Брин уже не тот, что прежде, после времени, проведенного в этой тюрьме. Сырость гранитного пола и стен, скудная пища, страх и неуверенность так и не покинули его. Он стал тенью того лидера, которым был раньше. Я сжимаю кулаки. Хватит. Никогда больше.
Мы спешим обратно вверх по лестнице. Идем по крепости, выслеживая выскочивших из постелей дозорных, забивая крики обратно в их гнусные рты. Я указываю на кабинет капитана, и Агнес кивает. Мы обе хотим найти его. Капитана Спенсера Леггана. Я бесшумно поднимаюсь по лестнице, Агнес не отстает. На площадке никого. Обнажаю клинок, зная, что во мне не осталось больше силы сирены. Сердце в груди колотится, готовое к бою. Я распахиваю дверь кабинета…