– Нынче ты была вялой и медленной, – мягко упрекает меня Каден, – а мне нужно, чтобы ты была быстра и проворна.
Вздохнув, ставлю стакан на столик рядом с графином. Отчего-то добродушие Кадена, его жизнерадостность и теплота выводят меня из себя. Я чувствую себя клинком, готовым разить, – наверное, потому что боюсь того, что могла натворить. Я не медленная – меня буквально трясет от едва сдерживаемой энергии, и неожиданно я срываюсь:
– Покажи!
– Что?
– Ну же. – Я иду к стойке с деревянными учебными клинками. – Покажи мне, какая я «вялая и медленная».
Я понимаю, что проглотила наживку, что он нарочно испытывает мое терпение. Но терпением я никогда не отличалась. Буря моих истинных чувств всегда бушует очень близко к поверхности.
Хмыкнув, Каден непринужденно пожимает плечами, когда я швыряю ему учебный меч. Я жду, когда он сделает первый шаг, сделает хоть что-то, а не будет стоять и пялиться на меня, но он лишь, ухмыляясь, манит меня пальцем. От этого его жеста меня пронзает молния ярости, острая и жгучая, и я бросаюсь на него.
Клинок взлетает вверх, потом прочерчивает дугу – и встречается с чужим мечом. Крутанувшись на пятке, я пытаюсь выбить из руки Кадена оружие, но не обнаруживаю на том месте, где только что был клинок противника, ничего, кроме пустого воздуха. Я разворачиваюсь, да только недостаточно быстро. Его нога поддевает мои лодыжки – и я позорно шлепаюсь на землю.
Каден смеется, глядя на меня сверху вниз:
– Хочешь еще разок?
– Ты всегда такой невыносимый? – шиплю я, демонстративно не замечая его протянутой руки.
– Принимаю это как комплимент.
– Ну конечно, – бормочу я, снова отбрасывая со лба упрямые пряди. Однако напряжение в груди отчего-то исчезло. Мне нужна была эта разрядка. – Повторим.
Он укладывает меня на лопатки еще трижды, прежде чем я ухожу, наградив его непристойным жестом. Каден хохочет, и теперь я кое-что о нем знаю: его ничто не способно вывести из себя. И, клянусь, когда я покидаю двор, ближайшая тень подмигивает мне веселым глазом, который мгновенно исчезает.
К ланчу мое настроение не улучшается. Видимо, нужно лучше поработать над собой, над не желающим ослабевать узлом тревоги. Вхожу в кухню, которая, к счастью, расположена совсем рядом со входом во внутренний двор, и, когда сажусь за большой стол, обнаруживаю, что руки и ноги дрожат от усталости.
Эмма хлопочет над булькающей на плите кастрюлей с супом, а на столе исходит восхитительным ароматом свежеиспеченный хлеб.
– Порежь его, пусть остынет, а потом намажь маслом, для себя и других, – говорит Эмма, не оборачиваясь.