Я рискнула. Подняла глаза на последний ряд.

Давид не писал.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и внимательно слушал. Его поза была расслабленной, но взгляд… Взгляд был сосредоточенным.

И тут он сделал это.

Обычный жест. Ничего пошлого. У него, наверное, пересохли губы от кондиционера.

Он медленно, задумчиво провел языком по нижней губе. Облизнул её, а затем слегка прикусил зубами, глядя мне прямо в глаза.

Мир схлопнулся.

У меня перехватило дыхание, словно меня ударили под дых.

Этот влажный блеск на его губах. Это движение языка…

Моя фантазия тут же дорисовала остальное.

Представила, что этот язык сейчас касается не его губы, а меня. Там. Глубоко.

Влага стала почти ощутимой. Коленки дрогнули, и мне пришлось крепче вцепиться в край кафедры, чтобы не сползти на пол.

«Господи, Алиса, ты течешь. Ты стоишь перед тридцатью студентами и своим кумиром и буквально течешь от того, что мужик просто облизнул губы. Ты безнадежна».

В аудитории повисла тишина. Я молчала непозволительно долго.

— Эм… Алиса Викторовна? — робко позвала Лена.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Давид на заднем ряду слегка наклонил голову набок, словно изучая меня под микроскопом. В его глазах мелькнула искра понимания. Он, черт возьми, видел, что я «поплыла». Он не мог этого не видеть. Он же нейробиолог. Расширенные зрачки, сбившееся дыхание, румянец на шее — я для него открытая книга.

— Да. Извините. Задумалась о… практическом примере. Так вот. Интеллект возбуждает, потому что это признак сильных генов. Способность выжить. Способность… взять то, что хочешь.

Я отвернулась от зала, делая вид, что мне срочно нужно поправить слайд на проекторе.

Оставшиеся пятьдесят минут превратились в изощренную пытку испанской инквизиции.

Я говорила. Мой рот открывался и закрывался, произнося правильные, заученные годами термины. Я рассказывала про зеркальные нейроны, про то, как окситоцин формирует привязанность, и почему «бабочки в животе» — это всего лишь стрессовая реакция организма на угрозу.

Иронично, правда?

Я объясняла студентам природу стресса, пока мой собственный уровень кортизола пробивал крышу института.

Каждую секунду я чувствовала его взгляд. Он не записывал. Он просто сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах дорогую ручку.

Я считала минуты. Сорок пять. Тридцать. Пятнадцать.

Господи, ну почему в реальной жизни никогда не происходит, как в кино? Где пожарная тревога? Где внезапное наводнение? Ну пусть у него зазвонит телефон! Пусть ему позвонят из Нобелевского комитета, из Кремля, да хоть из ЖЭКа, и он срочно убежит решать вопросы мировой важности!