Я чувствовала себя экскурсоводом в музее, где главный экспонат — не картины на стенах, а мужчина, идущий рядом.

— Здесь у нас библиотека, — махнула я рукой в сторону стеклянных дверей, стараясь не смотреть на его профиль. — Фонд редких книг, доступ к международным базам данных… В общем, гордость института.

Давид кивнул.

Никаких сальных улыбочек, никаких намеков.

Его лицо было серьезным, даже немного скучающим.

— Обновление фонда когда было последним? — спросил он, глядя поверх моей головы на пыльные стеллажи.

— В прошлом году. Грант Министерства.

Он хмыкнул.

Просто хмыкнул, но в этом звуке было столько красноречия! Словно он сказал: «Понятно, Алиса. Вы тут выживаете на подножном корму, а я привык к шведскому столу».

И знаете, что самое ужасное?

Меня это заводило.

Этот его снобизм. Эта профессиональная отстраненность.

Я шла рядом и чувствовала себя полной дурой.

Пять минут назад в аудитории я готова была отдаться ему на столе, а он… он просто работает. Он думает о бюджетах, о лекциях, о науке.

А я думаю о том, как бы выглядели эти серьезные губы, если бы они шептали мое имя, а не спрашивали про финансирование.

— А это Анатолий Борисович, — я затормозила у кафедры философии, где наш местный «Сократ» пытался починить кофемашину. — Заведующий кафедрой.

Анатолий Борисович — мужчина хороший, но в его бороде вечно застревают крошки, а пиджак пахнет нафталином. Увидев нас, он расплылся в улыбке, обнажив желтоватые зубы.

— О-о-о! Наша звезда! — он кинулся жать Давиду руку. — Читал ваши статьи, батенька, читал! Спорно, конечно, про детерминизм, но свежо!

Я замерла, ожидая, что Давид сейчас вежливо пошлет его куда подальше своим интеллектуальным авторитетом.

Но Островский остался невозмутим.

Он пожал потную ладошку философа своей мраморной рукой.

— Наука — это поле для споров, коллега, — ответил он ровно. — Рад, что моя работа вызывает дискуссию.

Он был вежлив.

Идеально, стерильно вежлив.

Как дипломат в стране третьего мира.

И от этого контраста — мой потный, суетливый коллега и этот монумент спокойствия — мне захотелось взвыть.

Почему вокруг меня одни… обычные мужчины?

Почему этот экземпляр — один на миллион?

Мы двинулись дальше.

— Кафедра лингвистики, — я указала направо.— Лаборатория когнитивных исследований, — налево.

Давид задавал вопросы. Много вопросов.

— Какое оборудование используете для ЭЭГ?

— Сколько аспирантов на потоке?

— Есть ли у вас этический комитет?

Он не смотрел на мои ноги. Он не смотрел на мою грудь, которая вздымалась от быстрой ходьбы (я еле поспевала за его широким шагом). Он смотрел на стены, на расписание, на оборудование.