Я начала загибать пальцы, перечисляя:
— Вариант А: «Мы с женой давно чужие люди, живем ради ипотеки/больной мамы/хомячка».
— Вариант Б: «Она истеричка/фригидная/мегера, я с ней не сплю уже год».
— Вариант В: «Мы в процессе развода, документы уже у юриста».
Я посмотрела на Максима, который галантно подхватил сумочку девушки.
— Я уверена, что этой девочке он скормил комбинацию из вариантов А и Б. Он наверняка рассказал ей про «Снежную королеву», которая сутками сидит в книжках и не дает ему тепла. Она сейчас думает, что спасает его. Что она — луч света в его темном царстве.
— Именно, — кивнул Давид, опираясь о спинку моего кресла. — Она не давала вам клятв верности в ЗАГСе. Она ничего ни кому не должна. Предатель здесь один. И это — субъект в сером костюме, который сейчас вызывает лифт.
— Вот именно.
Максим и девушка вошли в лифт. Двери закрылись, скрывая их от нас.
Финита.
Я сидела в кресле и чувствовала удивительную легкость.
Всё встало на свои места.
Его «работа допоздна». Его холодность. Его внезапные командировки. Его раздражение.
Всё это время я винила себя. Я думала, что я недостаточно хороша, недостаточно сексуальна, недостаточно весела.
А он просто трахался на стороне.
И это знание освобождало. Оно снимало с меня ответственность. Оно развязывало мне руки.
— Ну, вы даете… — прошептала Катя, оседая в кресле. — Два психопата. Я в шоке.
Я повернулась к Давиду.
Он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было жалости. В них было уважение.
— Книга, — напомнила я. — Мы приехали за книгой, Давид.
Он усмехнулся. Криво, зло, но с восхищением.
— У вас стальные нервы, Алиса Викторовна. Вот ваша книга.
Глава 17
Знаете, что самое страшное в измене? Нет, не боль.
Боль — это реакция организма на повреждение, это нормально.
И не унижение — это социальный конструкт.
Самое страшное — это ясность. Абсолютная, кристальная, хирургическая ясность.
Когда вы узнаете правду, ваш мир не рушится. Наоборот. Он наконец-то обретает фокус.
Все эти годы вы смотрели на свою жизнь через мутное стекло, пытаясь оправдать нестыковки, объяснить холод, рационализировать скуку. Вы придумывали диагнозы, искали причины в себе, читали умные книжки. А потом — щелк. Стекло разбито. И вы видите не сложный психологический узор, а банальную кучу дерьма посреди гостиной.
Я не поехала с Катей в бар. Я не могла пить. Мне нужна была трезвая, холодная голова. Я отвезла «Красную книгу» домой, положила её на стол как вещдок новой жизни и села ждать.
Я сидела на диване в гостиной. Сложив руки на груди. В тишине квартиры тикали часы. Тик-так. Тик-так. Я не плакала. Я не рвала на себе волосы. Я чувствовала себя патологоанатомом, который ждет тело для вскрытия.