Он говорил о науке. Он говорил о генах, о коде, о запахах. Но я слышала другое.«Ты можешь строить из себя правильную жену, Алиса. Ты можешь прятаться за своим мужем и белыми розами. Но твое тело знает правду. Ты чуешь меня. И ты пойдешь за мной, потому что твоя кора головного мозга сейчас капитулирует перед твоей лимбикой».
— Спорное утверждение, профессор. Человек тем и отличается от животного, что может сказать «нет» своим желаниям. Даже если они очень… сильные.
— Сказать «нет» можно, — кивнул Давид, подошел к столу и взял маркер, который я выронила минуту назад. Протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. На долю секунды. Сухая, горячая кожа. Ток. Я чуть не отдернула руку, но заставила себя выдержать это касание.
— Сказать можно, но перестанете ли вы от этогохотеть ? Подавление желаний ведет к неврозам, коллега. Фрейд бы с вами поспорил.
В аудитории повисла звенящая тишина. Студенты переводили взгляд с меня на него, как на теннисном матче.
— Фрейд был помешан на сексе.
— Возможно, он просто был честен. Не буду срывать вам лекцию. Просто хотел дополнить. Продолжайте, Алиса. У вас отлично получается. Особенно про крокодилов.
Он развернулся и пошел к выходу. Спокойно. Уверенно. Как победитель.
Я стояла, сжимая маркер, и чувствовала, как по спине, прямо под этим чертовым идеальным платьем, течет капелька пота. Он снова это сделал. Пришел. Увидел. Разрушил мой покой. И ушел, оставив меня разбираться с последствиями своего «интеллектуального» вторжения.
— Итак… На чем мы остановились? Ах да. Ошибки мышления…
«Главная ошибка твоего мышления, Смирнова, только что вышла за дверь».
Глава 8
В нашей институтской столовой кормят так, что хочется продать душу повару. Серьезно. Это не те слипшиеся макароны из студенческих анекдотов. Здесь пахнет сдобой, наваристым борщом и уютом. Это место — гастрономический храм, где преподаватели забывают о диетах, а студенты — о стипендии.
Я стояла у витрины с десертами и вела немой диалог с пирожным. Это был «Наполеон». Не просто торт, а слоеное архитектурное чудо, пропитанное нежным заварным кремом, который, казалось, светился изнутри. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами была искра, буря, безумие.
«Съешь меня, Алиса, — шептал „Наполеон“. — Я вкусный. Я сладкий. Я лучше, чем твой муж». «Нельзя, — отвечала моя совесть голосом фитнес-тренера. — У тебя платье — вторая кожа. Если ты съешь хоть кусочек, этот крем вылезет у тебя на животе через три минуты. Ты лопнешь, и пуговица (которой нет) отлетит в глаз ректору».
Я вздохнула так тяжело, словно хоронила лучшего друга, и сдвинула поднос влево.