Но главное — он больше не прятался.
Ни за работу. Ни за статус. Ни за деньги. Ни за холод. Это не значит, что он стал святым. Господи, нет. Если бы. Было бы скучнее. Мы всё так же спорили. Иногда сильно. Иногда с хлопком дверцы холодильника. Иногда я уходила спать злая, а он приходил через пятнадцать минут с лицом человека, который официально не извиняется, но уже принёс чай. Иногда он говорил что-нибудь прекрасное в духе: «Я не запрещаю, я уточняю», и я смотрела на него так, что он сам вспоминал все стадии личной эволюции разом. Иногда я, в свою очередь, превращалась в язвительную ведьму без выходных и ловила себя на том, что ему теперь тоже приходится выдерживать немало.
Но это уже была нормальная жизнь.
Не жизнь после сказочного прощения. И не жизнь на руинах.
Просто жизнь.
Однажды вечером, когда дети наконец уснули, а дом затих той редкой тишиной, за которую родители готовы продать душу, если им дать выспаться после сделки, мы сидели на кухне. Да, снова на кухне. Видимо, все главные события нашего брака действительно должны были происходить рядом с чайником и хлебницей, потому что пафос нас двоих всё равно не вывозил.
Я резала лимон. Демид листал что-то в планшете. Потом отложил его, посмотрел на меня и сказал:
— Ты счастлива?
Вот так просто.
Я подняла глаза.
— Это что сейчас было? Контрольный соцопрос? Психологическая инспекция? Или тебя опять покусали философы?
— Ответь.
Я задумалась. Не кокетливо. По-настоящему.
Счастлива ли я?
Если под счастьем понимать состояние, где ничего не болит, всё идеально, мир справедлив, муж безупречен, дети послушны, тело в вечной молодости, а память стирается по щелчку, — нет. Конечно нет. И слава богу. Такая стерильность мне теперь вообще кажется чем-то мёртвым.
Если же счастье — это просыпаться и не хотеть сбежать из собственной жизни. Смотреть на мужчину напротив и понимать, что он знает о тебе худшее и лучшее, а ты всё равно выбираешь с ним завтрак. Злиться, смеяться, работать, воспитывать детей, носить в себе память как старый шрам, который уже не кровит, но напоминает, какой ты живой. И больше не путать любовь с зависимостью, силу — с молчанием, а семью — с красивой картинкой...
Тогда да.
— Да, — сказала я.
Он очень тихо выдохнул. Будто ждал этого ответа дольше, чем хотел признавать.
— А ты? — спросила я.
Демид посмотрел на меня так внимательно, что мне снова, как в самом начале, стало чуть-чуть тесно в собственной коже.
— Я дома, — сказал он.
И, наверное, это был лучший ответ из всех возможных.
Потому что счастье — это не когда бури не было.