Третье: публично мы не комментируем семью вообще. Ни «позицию жены», ни «личный кризис», ни одну из этих мерзких формулировок. Я не собираюсь делать Алису героиней чужого контента.
Четвёртое: на ближайшем профильном форуме я сам выхожу в публичную сессию по международной экспансии и отвечаю на вопросы напрямую. Без паники. Без темных зон. Пусть все видят: меня не качнуло так, как хотелось бы. Иногда лучшее опровержение — не заявление, а устойчивость.
Но было ещё пятое. Самое главное.
Домой я приехал не поздно. Намеренно. Не потому, что всё уже закончилось. А потому, что некоторые фронты важнее совета директоров.
Алиса сидела на кухне в свитере, с собранными волосами, с чашкой остывшего чая и лицом человека, который за день заново прожил целую жизнь. Когда я вошёл, она подняла глаза.
— Ну? — спросила.
— Крылов уходит, — сказал я.
Брови у неё чуть поднялись.
— Вот так просто?
— Не просто. Но да.
— А остальные?
— Тоже подвинутся.
— А видео?
— Дожмём.
Она медленно поставила чашку.
— Ты сейчас говоришь как Морозов, который всё зачистит. Меня это должно радовать или пугать?
Я подошёл ближе.
— Я сейчас говорю как человек, который больше не позволит использовать нашу семью как проходной билет в чужие игры.
Она смотрела внимательно. Изучающе. Потом вдруг тихо сказала:
— Только не превращай это снова в идею, что всё можно решить силой.
— Не превращу.
— Обещаешь?
— Да.
Она кивнула. И в этот момент я понял, что впереди у нас ещё огромный путь. Ни видео, ни совет, ни колени в кабинете не отменяли того факта, что доверие — это не кульминация. Это скучная длинная дорога, где каждый день либо строит, либо крошит.
Я сел рядом. Мы молчали.
Потом она вдруг положила голову мне на плечо. Просто так. Без преамбулы. И я ощутил не облегчение даже. Скорее ответственность такого масштаба, что она почти похожа на страх.
Потому что когда женщина после всего этого всё ещё кладёт голову тебе на плечо, у тебя больше нет права быть прежним.
Ни одного.
Глава 45
Глава 45
Алиса
После истории у ворот во мне что-то окончательно щёлкнуло. Не сломалось — доломалось то, что и так давно держалось на тонкой проволоке приличия. Есть состояния, в которых женщина ещё может быть разумной, дипломатичной, великодушной и психологически взрослой. А есть состояния, когда кто-то суёт микрофон в лицо твоему ребёнку и спрашивает про измену отца. После этого вся твоя внутренняя аристократия идёт в сарай, надевает кирзовые сапоги и берёт в руки лопату.
Я не хотела больше быть понимающей. Не хотела быть благородной. Не хотела слушать про свободу прессы, сложный рынок, репутационные войны и прочую взрослую дрянь, которую люди любят произносить, когда им выгодно не называть мерзость мерзостью. Я хотела одного: чтобы все, кто решил, будто к моей семье можно тянуться грязными лапами, наконец очень болезненно поняли, что ошиблись дверью.