— Я серьёзно.
— Я тоже. Больше никого не будет.
Она ничего не ответила. Только пальцами лениво провела по моей груди. И в этом молчании было больше доверия, чем в любом слове.
Я лежал рядом и думал, что счастье — это вовсе не состояние, в котором у тебя всё хорошо. Счастье — это когда после очередной волны дерьма человек всё ещё выбирает лежать рядом с тобой. И ты понимаешь цену этого выбора каждой клеткой.
Наутро мне предстояла война. Не семейная. Настоящая деловая война — с советом, с партнёрами, с теми, кто решил использовать мою личную историю как рычаг. Но впервые за долгое время я шёл в неё не как мужчина, которому нужно срочно всё скрыть и заткнуть. А как человек, у которого дома есть правда. И женщина, знающая её целиком.
Это, как ни странно, делало меня почти неуязвимым.
Глава 33
Глава 33
Алиса
Утро после тяжёлой ночи — это отдельный жанр. Ты просыпаешься не обновлённой, не просветлённой и уж точно не «после разговора, который всё расставил по местам». Нет. Ты просыпаешься с лицом человека, который вчера морально выжил в стеклянной мясорубке, а сегодня должен сварить кашу, проверить, где носок Гриши, ответить клиенту по проекту лестницы, не забыть про прививку Варе и при этом ещё быть женщиной, у которой есть брак, эмоции и, прости господи, муж в большой корпоративной войне. Жизнь вообще редко даёт людям красивый один конфликт за раз. Она любит наборы.
Я проснулась раньше будильника. Демид ещё спал, хотя спал он в последнее время тревожно: я чувствовала это даже во сне — по дыханию, по напряжённой руке, по тому, как иногда резко выдыхал, будто продолжал спор в голове. Я лежала на боку и смотрела на него. Чужой бы сказал: красивый мужчина. Идеальный профиль, сильная шея, тёмные волосы, даже морщины у глаз какие-то правильные, дорогие. Я же смотрела и думала о другом. О том, как странно может меняться близость. Когда-то я любила его как стихийное бедствие — с восторгом, страхом и готовностью немедленно сгореть. Потом ненавидела как того, кто знает, где внутри у тебя все провода, и режет именно там. А сейчас любила так, как любят люди после войны: без иллюзий, с точным знанием цены и с ужасом от того, насколько это по-настоящему.
Он открыл глаза, поймал мой взгляд и хрипло спросил:
— Почему ты смотришь так, будто выбираешь, чем меня убить?
— Это не «убить». Это «оценить масштаб бедствия».
— И как?
— Спать с тобой всё ещё рискованно. Просыпаться рядом — ещё хуже.
Он усмехнулся. Потянулся ко мне. Я не отстранилась.
— Мне через два часа в офис, — сказал он.
— Я знаю.
— Будет шумно.