Он чуть прищурился. Я продолжила:

— Школа вообще вещь прекрасная. Пока не превращается в религию, запрещающую живым работать с живым городом. Мой проект можно критиковать. Нужно критиковать. Но критиковать финальную концепцию, а не украденные рабочие материалы, выдернутые из процесса и слитые в канал с анонимными инсинуациями о «жене девелопера». Если мы обсуждаем профессию, давайте обсуждать профессию. Если мы обсуждаем страх перед конкуренцией, тогда, наверное, нужен другой зал.

Тишина стала звонкой.

Самарин побледнел не сильно. Он был опытен и хорошо держал лицо. Но я увидела. И ещё я увидела кое-что важнее: люди в зале начали поднимать глаза. С интересом. Не с жалостью. Не с снисхождением. С уважением.

После дискуссии ко мне подошли сразу трое — историк, редактор профильного издания и архитектор, которого я сама когда-то читала с благоговением. Последний сказал:

— Хорошая работа. И проект, и выдержка.

Это была одна из тех фраз, после которых ты потом можешь три часа ехать по пробкам и всё равно улыбаться как идиотка.

Когда я вышла на улицу, Демид уже ждал у машины. Стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на меня так, будто на его глазах только что кто-то запустил в космос личную планету.

— Ну? — спросила я, подходя.

Он выдохнул. Почти с облегчением.

— Я, кажется, только что заново в тебя влюбился.

— Поздравляю. Это уже входит в твою вредную привычку.

— Ты была... — Он качнул головой, подбирая слово. — Не знаю. Опасная. Красивая. Умная. Такая, что мне хотелось и хлопать, и утащить тебя домой, пока никто не передумал.

Я рассмеялась. Громко. Облегчённо. До слёз.

Потому что иногда победа — это не когда враг повержен.

Иногда победа — это когда ты стоишь посреди собственной жизни и впервые не хочешь извиняться за то, что заняла в ней место.

Глава 24

Глава 24

Глава 24

Демид

Я всегда думал, что самое сильное чувство, которое мужчина может испытывать к женщине, — желание. Потом — любовь. Потом — страх потерять. Всё это у меня к Алисе было, есть и, подозреваю, будет до последней клетки. Но в день той дискуссии я понял: существует ещё одна вещь, не менее разрушительная и прекрасная. Восторг. Не тот, который про внешность, хотя внешность, конечно, тоже грех не отметить. А восторг от масштаба человека. Когда ты стоишь и смотришь, как женщина не просто красива, а огромна. По уму. По нерву. По внутреннему росту. И понимаешь, что все твои прошлые попытки сделать из неё удобный формат были не просто ошибкой. Они были тупостью исторического масштаба.

Я сидел в зале и смотрел, как Алиса работает. Да, именно работает. Не играет роль, не защищается, не «выступает». Работает собой, головой, голосом, выдержкой. Я видел, как Самарин поднимает руку. Видел этот знакомый тип мужчин, которые вежливостью пользуются как ножом. Видел, как многие в зале напряглись, ожидая, наверное, либо истерики, либо дипломатичной капитуляции. И видел, как моя жена — моя, но не в смысле собственности, а в смысле любви, ответственности и восхищения — ответила ему так точно, что я чуть не улыбнулся в полный зал как последний дурак.