Я замерла.
— Какая женщина?
Он медлил ровно секунду. Достаточно, чтобы я всё поняла ещё до слов.
— Снежана.
Я рассмеялась. Негромко. Очень нехорошо.
— Конечно. Почему нет? У нас же мало цирка. Давайте ещё из могилы любовниц поднимем.
— Алиса...
— Нет, подожди. Дай мне насладиться красотой конструкции. Значит, твои милые партнёры решили не просто ударить по сделке, а притащить на ужин бывшую бабу, чтобы посмотреть, как ты запляшешь, а я, видимо, дома поем стекла.
— Она не бывшая баба. Она ошибка.
— Ошибка, которую можно пригласить на ужин в галстуках. Очень удобный формат ошибок.
Он подошёл ближе.
— Я тебе именно поэтому и говорю.
— И что ты хочешь, чтобы я сказала? «Спасибо за прозрачность, любимый, приятного вечера с женщиной, с которой ты когда-то спал, пока я пекла хлеб и не сходила с ума»?
Его лицо дёрнулось. Едва заметно. Но я увидела.
— Я хочу, чтобы ты знала правду не из чьего-то слива.
Я смотрела на него и чувствовала, как поднимается старая боль. Не такая острая, как раньше. Уже не нож. Но тупая железка, которой всё ещё можно глубоко продавить.
— А я хочу, чтобы нам когда-нибудь перестали таскать в дом это дерьмо.
— Я тоже.
— Но не перестают.
— Нет.
Мы замолчали. И в этой тишине стояло главное: доверие проверяется не тогда, когда всё чисто. А когда прошлое приходит домой в новых туфлях и садится за твой стол как ни в чём не бывало.
Глава 30
Глава 30
Демид
Есть особый вид мужского бессилия, о котором не пишут в мотивационных книгах и не рассказывают коучи в дорогих пиджаках. Это когда ты стоишь перед женщиной, которую любишь, и вынужден снова приносить ей в дом следы собственного прошлого дерьма, хотя отдал бы многое, чтобы она больше никогда не слышала этих имён. Именно так я чувствовал себя, произнося: «На ужине будет Снежана».
Ложь была бы проще. Удобнее. Короче. В старой версии себя я, возможно, так и сделал бы: решил бы «не волновать», скрыл бы, а потом уже тушил бы пожар по факту. Но один из немногих мозговых центров, которые у меня за последний год наконец выросли, отвечал за понимание: недосказанность между мной и Алисой теперь опаснее любой правды. Даже самой мерзкой.
И всё равно, когда я увидел, как изменилось её лицо, мне захотелось врезать самому себе. Не пафосно. По-мужски. Коротко и за дело.
— Я не знал, что она будет там, — сказал я.
— А теперь знаешь, — ответила Алиса.
Тон ровный. Слишком ровный. У неё вообще был особый режим голоса, который включался не от слабости, а от перегрева. Чем ровнее она говорила, тем больше мне хотелось отменить реальность.
— Да.
— И что ты собираешься делать?