И, конечно, именно в этот момент из окна высунулась мама и гаркнула:
— Если вы там закончили с мыльной оперой, идите жрать борщ! У меня сметана стынет!
Я расхохоталась так внезапно, что согнулась пополам. Демид тоже выдохнул что-то похожее на смех. И эта нелепая, почти деревенская, совершенно не глянцевая сцена почему-то сделала больше, чем любые его цветы, машины и серьги для левых женщин.
Потому что в ней не было лоска.
В ней были мы. Мокрые, злые, живые и всё ещё не до конца потерянные.
Глава 10
Глава 10
Демид
Если бы кто-то из моих партнёров увидел меня в тот вечер на кухне у тёщи, в футболке её бывшего мужа и в спортивных штанах с вытянутыми коленями, они либо начали бы меня больше уважать, либо срочно переписали бы устав компании. Я выглядел не как владелец строительной империи, а как человек, которого жизнь за плохое поведение понизила до уровня «родственник из Тамбова, застрявший на даче». И, что поразительно, в этом было что-то почти очищающее.
Тёща — женщина, которую я всегда побаивался сильнее, чем большинство чиновников, — поставила передо мной тарелку борща и посмотрела так, будто лично решала, достоин ли я сметаны.
— Ешьте, Демид Аркадьевич, — сказала она. — На голодный желудок вину не переваривают.
Я кивнул. Возражать ей было бесполезно. Во-первых, она всегда попадала в цель. Во-вторых, это был её дом, а в чужом доме мужчина либо уважает хозяйку, либо уходит. Уйти я не собирался.
Алиса сидела напротив. Волосы чуть влажные после дождя, свитер домашний, глаза усталые. Без макияжа она казалась моложе и почему-то ещё опаснее для меня. Глянцевую красоту можно обожать. Настоящую — только любить или бояться. Иногда одновременно.
Мы ели молча. Я действительно был голоден, но дело было не только в этом. Домашняя еда в доме её матери ударила по мне странным чувством. Я вдруг понял, как давно не ел просто еду. Не ресторанную конструкцию на тарелке, не безупречный ужин, составленный поваром по таблице калорий и настроений, а нормальную человеческую еду, в которую кто-то вложил не меню, а жизнь. Удивительное унижение для мужчины моего класса — обнаружить, что счастье иногда пахнет укропом.
После ужина тёща ушла наверх, намеренно оставив нас на кухне одних. Это был жест милосердия и угрозы одновременно. Мол, разбирайтесь сами, дети. Но если кто-то из вас снова начнёт вести себя как идиот, я спущусь с лестницы и помогу.
Я смотрел на Алису. Она крутила в руках чашку, не поднимая глаз. Ждала. И, возможно, это было самое трудное — начать без привычной опоры на силу.
— Я говорил тебе отвратительные вещи, — сказал я. — И не только тогда, когда ты уехала. Вообще. Последние годы я часто говорил с тобой так, будто ты обязана быть удобной. Будто твоё существование рядом со мной — это приложение к моему комфорту. Я этого тогда не замечал. Сейчас вижу.