Она медленно подняла взгляд.
— И что? Мне теперь аплодировать за твоё прозрение?
— Нет. Я не за аплодисментами приехал.
— Тогда зачем?
Вот он, снова этот вопрос. Зачем. В отличие от большинства мужчин, у меня всегда хорошо получалось отвечать на вопрос «как». Как решить. Как купить. Как построить. Как продавить. Как обойти. А вот с «зачем» было хуже. Потому что «зачем» требует честности, а честность не очень совместима с самолюбием.
— Потому что я не хочу тебя терять, — сказал я.
Она дёрнулась. Неуловимо. Как будто её коснулось что-то слишком горячее.
— Поздно.
— Возможно.
— Возможно? — Она горько усмехнулась. — Ты изменил мне, Демид. Не забыл день рождения. Не перепутал размер платья. Не задержался на совещании. Ты жил двойной жизнью и врал мне. Какое здесь вообще «возможно»?
Я кивнул. Всё так. Без скидок.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь, — тихо сказала она. — Ты не знаешь, каково это — смотреть на человека, которого любишь, и думать: сейчас он меня обнимет, а у него на коже может быть чужой запах. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя старой мебелью в собственном доме. Ты не знаешь, каково это — спрашивать себя, в какой момент ты стала недостаточной.
Каждое слово било точно. Я не защищался. Потому что впервые понимал: если сейчас начну объяснять, рационализировать, разводить руками и рассказывать о стрессе, кризисе, усталости и мужской тупости, я всё убью окончательно.
— Я не знаю, — сказал я. — Но я вижу, что это сделал я.
Она отвернулась. Я видел, как напряглась её шея, как дрогнули пальцы на чашке. Алиса была из тех женщин, которые плачут редко и ненавидят это как форму капитуляции. Поэтому, когда она замолчала, я понял: сейчас в ней идёт бой.
— Я не умею красиво каяться, — продолжил я. — У меня вообще с чувствами всё отвратительно устроено. Я привык решать, а не признавать. Но если говорить честно: я завёл эту связь не потому, что ты стала хуже. Не потому, что дома было мало. Не потому, что мне чего-то не хватало в тебе. А потому, что я сам оказался слабее и глупее, чем думал. Мне было проще уйти в примитив, чем разбираться с тем, почему я отдалился от собственной жизни.
Она смотрела уже на меня. Долго. Изучающе. Так смотрят не на мужа — на улик.
— То есть это не моя вина?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
— И даже мои джинсы не разрушили цивилизацию?
Я неожиданно усмехнулся.
— Джинсы вообще были лучшей частью того утра. Я просто неудачно выбрал, к чему придраться.
— Как великодушно с твоей стороны признать, что мои ноги всё ещё имеют право на существование.
— Алиса.
— Что?
— Я скучал по твоему яду.