— И это всё портит.
Она всё-таки заплакала. Не громко. Не театрально. Очень тихо. От этого было ещё хуже. Я подошёл ближе, но остановился в шаге. Ждал.
Через несколько секунд она сама сделала этот шаг и уткнулась лбом мне в грудь. Не как прощение. Как человек, у которого больше нет сил стоять отдельно от того, кто и причинил боль, и стал частью лекарства от неё.
Я обнял её осторожно. Не сжимая. Не удерживая. Просто дал место.
Мы так и стояли на кухне, ночью, в нашем доме, среди детских кружек, недомытой фруктовницы и слишком дорогой истории любви, которая почему-то всё ещё не умерла.
И я тогда очень ясно понял одну вещь.
Верность после измены — это не обещание не повторить.
Это ежедневная готовность снова и снова выдерживать правду о том, что ты уже сделал.
Глава 37
Глава 37
Алиса
На следующий день после того, как прошлое в высоком разрешении снова плюнуло нам в лицо, я проснулась с ощущением, будто всю ночь меня не обнимали, а держали под водой. Формально я спала. По факту — ходила кругами внутри собственной головы, пока тело лежало рядом с мужем и делало вид, что всё под контролем. Очень женская суперспособность: внешне дышать ровно, внутренне — распадаться на стеклянную крошку.
Демид проснулся раньше меня. Или просто не спал. Он лежал на спине, смотрел в потолок, и по одной только линии его рта я поняла: у нас одинаковая ночь, только с разных концов вины. Я повернулась на бок и молча уставилась на него. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, как два человека, которым уже поздно играть в «ничего не происходит».
— Как ты? — спросил он.
Господи, как же я ненавижу этот вопрос, когда мне действительно плохо. Потому что ответ «нормально» — враньё. Ответ «плохо» — ни о чём. А длинный ответ обычно заканчивается новым кризисом.
— Хочу отрезать себе зрительную память, — сказала я честно. — А в остальном бодра и социально адаптивна.
Он прикрыл глаза на секунду.
— Если бы я мог это забрать...
— Не продолжай. Не можешь.
— Знаю.
Вот за это я его сейчас и любила сильнее всего и ненавидела тоже. За то, что не лез со спасательными лозунгами. Не обещал невозможного. Не говорил «забудется», «это было давно», «это не имеет значения». Всё это было бы ложью, а ложь у нас и так уже однажды съела полдома.
День всё равно надо было прожить. Именно это в семейных катастрофах самое пошлое: после эмоционального землетрясения тебе всё равно нужно кормить детей, отвечать на почту и искать пропавший синий фломастер. Лиза собиралась к подруге на мастер-класс по лепке. Гриша утверждал, что его дракон из конструктора «страдает творческим кризисом» и поэтому не может быть убран. Варя кусала мою цепочку и сообщала миру младенческим мычанием, что её всё устраивает. Я двигалась внутри привычной суеты почти автоматически и чувствовала, как бытовая ткань дня спасает меня от полного распада. Иногда именно она и спасает. Не великие прозрения, а каша, носки, зубные щётки, детский смех в коридоре и необходимость жить дальше помимо собственной драмы.