— Тогда между нами уже была связь, — сказал я.
Лицо у неё не изменилось. Только пальцы на чашке сжались сильнее.
— Ты спал с ней в тот период?
— Да.
Тишина.
Я дал ей её. Не прерывал. Не лез. Не оправдывался.
— А в тот вечер? — спросила она ещё тише.
— Нет.
— Но хотел?
Я выдохнул. Медленно.
— Вероятно, да. Я тогда жил в той версии себя, где не особенно разделял хотел и делал.
И вот тут её передёрнуло. Не сильно. Но так, что у меня самого внутри что-то лопнуло.
— Зачем ты мне это говоришь так? — спросила она. — Зачем вот так, до мяса?
— Потому что если я начну сейчас выбирать удобную полуправду, между нами опять появится гниль. Я больше не хочу так.
Она встала. Прошла к окну. Обняла себя за плечи. Я смотрел на её спину и понимал: вот оно. Самое страшное наказание мужчины за измену. Не когда тебя ловят. Не когда на тебя кричат. А когда тебе приходится стоять и смотреть, как женщина, которую ты любишь, заново примеряет на себя боль, которую ты однажды уже причинил, — и делает это теперь осознанно.
— Мне было легче, когда всё было в общих чертах, — сказала она, не оборачиваясь. — Знаешь? Когда я знала, что ты изменял, но не видела это руками, глазами, талией, смехом. А теперь я увидела. И это как будто... грязнее.
— Я понимаю.
— Нет, Демид. Не говори «понимаю». Ты не понимаешь, каково это — любить мужчину, а потом видеть его тело в чужом прошлом и знать, что это тоже часть твоей истории.
Я встал. Не подходя слишком близко.
— Да. Так я не понимаю. Но я понимаю, что это сделал я.
Она резко обернулась.
— И что мне с этим делать? Скажи. Вот с этой картинкой. С тем, что ты стоишь тут, сейчас, настоящий, тёплый, мой, а в голове у меня параллельно идёт другая версия тебя — с ней. И мне надо каким-то чудом вместить обе, чтобы не сойти с ума.
Я смотрел на неё и чувствовал то, чего почти не чувствовал никогда: абсолютное бессилие перед чужой болью. Не бизнесовое. Не мужское. Человеческое. Потому что я не мог отменить ролик. Не мог стереть прошлый вечер. Не мог вернуть ей незнание. Всё, что я мог, — быть рядом с правдой. Даже если она сейчас меня сожжёт.
— Не знаю, — сказал я честно. — Правда не знаю. Я бы хотел сказать что-то умное, правильное, спасающее. Но не знаю. Возможно, тебе нужно время. Возможно, злость. Возможно, чтобы я просто не исчезал, пока ты это перевариваешь.
У неё дрожали губы. Но голос остался ровным.
— Я тебя сейчас ненавижу.
— Имеешь право.
— И люблю.
Я закрыл глаза на секунду. Этого удара я почему-то боялся больше всего. Потому что ненависть проще. Любовь внутри боли — нет.
— Я знаю, — сказал я.