— Легко сказать.
— Конечно легко. Я же не женат на Морозове.
Я фыркнула сквозь слёзы. Вот за это его и держали в моём личном пантеоне спасения. За умение ткнуть меня в правду и тут же дать воздух.
К вечеру домой вернулся Демид. Поздно. Уставший. Очень тихий. Он зашёл в кухню, увидел Марка, который доедал эклер с видом человека, готового при необходимости выступить адвокатом дьявола, судьёй и эстетическим критиком одновременно, и просто кивнул.
— Всё живы? — спросил Марк.
— Пока да, — ответил Демид.
— Жаль. Я надеялся на ярче.
— Не сегодня.
Марк уехал. Мы остались вдвоём. И в этой тишине уже пахло чем-то другим. Не очередным скандалом. Не свежей травмой. Финалом длинной войны, которая вот-вот решит, будет ли она концом или основанием.
— Что у тебя? — спросила я.
Он сел напротив. Провёл ладонью по лицу.
— Мы дожали всё. Издание получает иск. Репортёр отстранён. Канал с видео чистят. Крылов официально выходит из контура. Двух внутренних крыс я вырезал. Сделку подписываем в понедельник.
Я слушала и понимала, что меня это уже почти не волнует. Всё это было важно. Нужное. Правильное. Но где-то на периферии. Потому что главный вопрос давно уже был не про бизнес.
— А у тебя? — спросил он.
Я подняла взгляд.
— У меня? У меня кончается война, Демид. И я не знаю, что делать с тишиной после неё.
Вот тогда он по-настоящему замолчал.
И я поняла: мы подошли к самому страшному месту во всей этой истории.
Не к измене.
Не к прощению.
К жизни после них.
Глава 46
Глава 46
Демид
Когда женщина говорит тебе: «У меня кончается война, и я не знаю, что делать с тишиной», — это звучит страшнее любого ультиматума. Потому что ультиматум — это ещё форма движения. Там есть выбор, конфликт, граница, возможность действовать. А тишина после войны... это уже голая территория. Там либо начнётся жизнь, либо выяснится, что вы просто слишком долго существовали на адреналине и не умеете иначе.
Я смотрел на Алису и понимал: вот она, настоящая кульминация. Не суды. Не Крылов. Не видео. Не журналисты у ворот. Всё это, как ни парадоксально, проще. Потому что там есть внешний враг. А здесь врага нет. Здесь только мы. И вопрос, который уже нельзя отложить ни на детей, ни на обстоятельства, ни на «сейчас не время». Сейчас было именно время.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я тихо.
Она усмехнулась без радости.
— То и имею. Мы всё время что-то спасали. Дом. Брак. Доверие. Детей. Репутацию. Твои сделки. Мою работу. Себя. Мы жили как сапёры в красивой одежде. И в какой-то момент это даже стало нашей формой близости — вместе против катастрофы. А что будет, когда катастрофа закончится? Мы вообще умеем просто жить? Не выживать. Не чинить. Не гасить. Жить.