— А при ком? При коте удобнее?
— Приедем домой — поговорим.
— О нет. Мы поговорим сейчас. Потому что я не собираюсь делать вид, что меня устраивает твоя мужская философия «бей, если задели честь».
— Не передёргивай.
— А ты не романтизируй детскую агрессию!
Машина остановилась на светофоре. Демид повернулся ко мне впервые за всю дорогу. Глаза тёмные. Спокойные. Слишком спокойные. Опять гроза.
— Я не романтизирую. Я понимаю, что наш ребёнок услышал про мою измену в школе. И вместо того, чтобы ты сначала её обняла, ты прочитала ей лекцию.
Вот это уже было ударом.
— Я её не обняла? — переспросила я медленно. — Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно.
Я отвернулась к окну. Потому что если бы не отвернулась, сказала бы что-то такое, после чего мы бы уже не о воспитании спорили.
Но внутри у меня уже поднималась волна. Не только на него. На себя. Потому что, возможно, в чём-то он был прав. Я действительно сначала встала в позу взрослой женщины, которая знает, как правильно, а только потом вспомнила, что моя дочь вообще-то пережила унижение. Что ей было больно. Что она испугалась.
Материнство — это иногда очень неприятная серия открытий о себе.
И, кажется, день только начинался.
Глава 26
Глава 26
Демид
Умение быть хорошим отцом не приходит вместе с первым свидетельством о рождении, дорогой колякой и набором фотографий «счастливый мужчина держит младенца». Вообще ничего важного не приходит автоматически, что бы там ни рассказывали глянцевые журналы и свекрови с многозначительным опытом. Хорошим отцом, как и хорошим мужем, как и просто не последним дураком, становишься в конкретных ситуациях, где твой реальный характер сталкивается с чужой болью. И вот в те секунды всё сразу видно. Где ты защитник, где эгоист, где трус, где человек.
Утро в школе ударило по мне ровно в ту дыру, которую я сам когда-то продолбил. Когда чужой ребёнок повторяет про тебя слово «предатель», а твоя дочь лезет в драку, потому что не может это вынести, ты впервые очень материально понимаешь: измена не живёт только между мужем и женой. Она расползается. По детям. По дому. По тону. По воздуху. По тому, как на вас смотрят. По тому, что слышит дочь на перемене в восемь лет. И вот за это мне было по-настоящему мерзко. Не абстрактно стыдно. Мерзко до физического ощущения грязи.
Но при всём этом я не мог смотреть на Лизу как на виноватую. Она защищала нас так, как умела. Неправильно, грубо, по-детски, но защищала. И когда Алиса в машине сразу пошла в дисциплину, у меня внутри всё восстало. Не потому, что она неправа по сути. Права, конечно. Драться нельзя. Но иногда человеку, особенно маленькому, сначала нужен не кодекс поведения, а убеждение, что он не один со своей болью.