— Лиза, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вера сказала гадость. Очень плохую гадость. И мне жаль, что ты это услышала. Но драться нельзя. Никогда. Защищать себя можно. Говорить, звать взрослого, уходить, отвечать словами. Но не царапать людей.
— А если они врут?!
— Даже если врут.
Она смотрела на меня с таким потрясённым возмущением, будто я только что отменила справедливость как явление.
— То есть она может говорить что хочет, а я должна стоять и улыбаться?
— Нет. Ты должна быть умнее.
— Это нечестно!
— Да, — тихо сказала я. — Жизнь вообще редко честная. Но это не значит, что можно бить тех, кто делает больно.
Демид молчал. И от его молчания у меня по спине шёл холодок. Потому что я уже чувствовала: мы думаем по-разному. И дома это выстрелит.
Из школы мы вышли в натянутой тишине. Вера с мамой остались на разговор, мы пообещали, что Лиза извинится официально, школа — что проследит за ситуацией в классе, а я всю дорогу до машины чувствовала, как внутри меня назревает очень неприятный коктейль. Вина. Боль. Злость. Страх. И эта мерзкая материнская мысль: это мы сделали? Это всё из-за нас?
В машине Лиза сидела сзади, насупленная, с мокрыми ресницами и оскорблённым видом маленького воина. Гришу мы в тот день отвезли позже в сад, и его, слава богу, при сцене не было. Варя спала дома с няней. Мир снаружи ехал, жил, сигналил, стоял в утренних пробках. А у меня было ощущение, будто мы все втроём сидим внутри консервной банки, в которую кто-то стучит ложкой.
— Я всё равно не жалею, — сказала вдруг Лиза.
Я прикрыла глаза.
— Очень зря.
— Почему? Она обидела тебя!
— И что?
— И всё!
— Нет, Лиза. Не «и всё». Послушай меня внимательно. Я очень тебя люблю. Очень. И мне важно, что ты хотела меня защитить. Но когда ты причиняешь боль другому человеку, ты перестаёшь быть защитницей и становишься частью драки. Понимаешь?
— Нет.
Честно. Зло. По-детски.
Демид посмотрел в зеркало заднего вида.
— Лиз. Иногда, если тебя трогают, можно ответить.
Я резко повернулась к нему.
— Ты серьёзно?
Он даже не посмотрел на меня, продолжая вести машину.
— Я говорю не о том, что надо всем раздавать по лицу. Я говорю о том, что ребёнок не обязан молча слушать грязь о своей семье.
— Ответить — не значит толкнуть.
— Ей восемь, Алиса.
— Именно! Ей восемь! И если мы сейчас объясним ей, что насилие допустимо, когда у тебя «уважительная причина», дальше будет только хуже!
Лиза на заднем сиденье затаилась. Прекрасно. Семейная педагогическая драма в прямом эфире. Именно то, что нужно ребёнку после утренней драки.
— Не при ней, — процедил Демид.