Я улыбнулся. Не широко. Почти печально.
— Слава богу.
Она моргнула.
— Что?
— Я не хочу ту. Та женщина была слишком занята тем, чтобы быть удобной в любви. Мне нужна ты нынешняя. Которая спорит, работает, злится, говорит «нет», защищает детей, смеётся так, что у меня всё внутри летит к чёрту, и не даёт мне даже подумать, что я центр вселенной.
Она молчала.
— И ещё, — добавил я. — Я тоже уже не тот. И, честно говоря, если бы тот я сейчас зашёл в эту кухню, я бы сам его вышвырнул.
Вот тогда у неё дрогнуло лицо. Очень чуть-чуть. А потом она подошла ближе и прижалась лбом к моей груди.
— Я так устала, — сказала она шёпотом.
— Я знаю.
— Нет. Не от тебя. От всей этой истории. От того, сколько мы прожили за один брак.
Я обнял её осторожно.
— Тогда давай больше не жить так быстро.
Это не было красивой клятвой. Не было финальной фразой из кино. Но, возможно, именно в этом и была вся суть. Мы больше не хотели драматической вечности. Мы хотели человеческого ритма. Без войны как основной формы любви.
И это, как ни странно, казалось самым большим чудом.
Глава 47
Глава 47
Алиса
На следующий день я проснулась и впервые за очень долгое время не ждала удара. Не потому, что мир исправился. Боже упаси. Просто, кажется, где-то внутри меня утомился тот внутренний часовой, который месяцы стоял с винтовкой у сердца и орал: «Не расслабляться, сейчас опять прилетит». Он не ушёл совсем. Но хотя бы сел. А это уже, знаете ли, терапевтический прорыв.
Утро было обычным. До оскорбительной степени обычным. Гриша пролил сок на собственную пижаму и объявил это «творческой аварией». Лиза искала тетрадь, которая оказалась у неё под подушкой, потому что, по её словам, «мысли ночью лучше приходят рядом с клеточками». Варя громко требовала кашу и одновременно отвергала её как концепцию. Боря смотрел на всю семью с выражением старого дворянина, которого насильно переселили в цирк.
И в этом балагане было что-то исцеляющее.
Демид спустился позже обычного, без телефона у уха, в простом свитере и с лицом человека, который впервые за много месяцев не идёт сразу в окоп. Он сел рядом с Гришей, вытер ему подбородок, помог Лизе найти злосчастную тетрадь и молча пододвинул мне чашку кофе — именно той температуры, которую я люблю. Не горячее. Не холоднее. И вот от этого у меня защемило в груди сильнее, чем от всех его больших жестов.
Потому что любовь после катастрофы иногда выглядит не как кольца, обещания и «я всё понял». А как правильно поданный кофе в утро, когда никто никого не спасает.
После того как дети разъехались — школа, сад, прогулка, жизнь, — дом вдруг опустел. И эта пустота уже не пугала. Не провоцировала на срочный разговор, разбор, новый круг. Мы с Демидом остались вдвоём на кухне, и никто из нас не спешил заговорить.