Я смотрела на свет на столешнице. На крошки от Лизиного тоста. На его ладонь рядом с чашкой. И вдруг поняла, что страшно хочу одной вещи.
Не праздника. Не страсти. Не победы.
Простоты.
— Поедем куда-нибудь? — спросила я.
Он поднял глаза.
— Куда?
— Не знаю. Без охраны, без костюмов, без форумов, без бывших любовниц, без советов директоров, без журналистов, без ощущения, что нас сейчас снова будут разбирать на молекулы.
— Звучит как незаконная эмиграция.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Поедем.
— Сегодня.
Он на секунду задумался. И я почти физически услышала, как внутри него сталкиваются графики, совещания, ответственность, созвоны и новая, ещё непривычная готовность выбирать иначе.
— Хорошо, — сказал он.
— Вот так просто?
— Да.
Я прищурилась.
— Ты уверен, что у тебя нет температуры?
— Есть. Называется «жена попросила по-человечески». Редкое и опасное явление.
Через два часа мы уже ехали за город. Не к маме. Не в клуб. Не на объект. Просто в сторону небольшого озера, где когда-то давно были вдвоём ещё до детей, до большого дома, до измены, до всех наших версий. Тогда нам было так легко, что сейчас даже неприлично вспоминать. Мы смеялись над навигатором, ели пирожки на заправке и целовались в машине как преступники против хорошего вкуса. Сейчас всё было иначе. Но, к моему удивлению, не хуже. Только тише.
Озеро было полузамёрзшее. Берег пустой. Воздух — острый, прозрачный, как бывает только зимой, когда природа сама будто обнуляет фон и оставляет только главное. Мы вышли из машины, пошли вдоль воды, молчали. Мне нравилось это молчание. Не опасное. Не оборонительное. Живое.
— Помнишь? — спросил Демид.
— Конечно.
— Ты тогда сказала, что никогда не будешь жить в доме, где слишком много стекла.
— Да. А потом вышла за тебя, и ты построил мне аквариум на три этажа.
— Ирония.
— Мужчина моей жизни вообще очень любит иронию.
Он усмехнулся.
— А женщина моей жизни очень любит припоминать.
— Это называется хорошая память. Не путай с мстительностью. Хотя и это тоже.
Мы дошли до старой деревянной скамьи. Сели. Ветер забирался под шарф. Я спрятала руки в карманы пальто и вдруг спросила то, что, кажется, давно сидело где-то под рёбрами.
— Ты когда понял, что всё? Что действительно можешь меня потерять?
Он не ответил сразу.
— Не в один момент, — сказал наконец. — Сначала, когда ты впервые посмотрела на меня как на чужого. Потом, когда уехала к матери. Потом на корпоративе, когда вошла в зал, а я увидел, что любой мужчина там смотрит на тебя так, как смотрел когда-то я. Потом — под дождём у дома твоей матери. А окончательно... наверное, когда понял, что ты можешь стать сильной не рядом со мной, а без меня. И это будет справедливо.