Но драма, конечно, тоже никуда не делась.
Телефон продолжал вздрагивать. Сначала светская мерзость. Потом осторожные сообщения «слышала, держись». Потом звонок от одной бывшей знакомой, которую я не видела четыре года и которая, видимо, решила, что сейчас именно тот момент, когда её любопытство выглядит как поддержка. Я не отвечала никому. Кроме мамы.
— Ну? — спросила она без предисловий. — Это опять они?
— Они, — ответила я.
— Убью.
— Возьми номерок. Там очередь.
Мама помолчала.
— Ты как?
— Если честно?
— А как ещё со мной.
Я села на край кровати в детской, пока Варя спала, и впервые за утро позволила себе выдохнуть не красиво.
— Мне противно, мам.
— Естественно.
— Не только на него. Вообще. На всю эту систему. На их игры. На то, как женское лицо всегда считают удобным местом для удара. На себя тогдашнюю. На себя нынешнюю, потому что, знаешь, я не ушла. Я не хлопнула дверью. Я всё ещё тут. Я всё ещё люблю его. И мне иногда кажется, что это делает меня какой-то... слабой.
Мама фыркнула так громко, что я невольно улыбнулась.
— О, началось. Нет ничего тупее, чем считать любовь слабостью, если ты при этом остаёшься не на коленях, а на ногах. Слабая бы ты была, если бы проглотила, обнулилась и делала вид, что всё прекрасно. А ты, насколько я понимаю, мужа регулярно держишь на очень полезной человеческой диете.
— Мам.
— Что «мам»? Я серьёзно. Другой вопрос: тебе с этим жить? Если да — живи, но не ври себе. Если нет — тоже не ври. А всё остальное шум.
Я закрыла глаза.
— Ты иногда ужасно правильно говоришь.
— Это редко, запомни момент.
После разговора стало чуть легче. Не лучше. Просто яснее. Я действительно не хотела врать себе. Мне было больно. Да. Мне было мерзко. Да. Мне было всё ещё страшно, что какая-то часть прошлого всегда будет стоять между нами, даже когда мы смеёмся, работаем, воспитываем детей и занимаемся любовью. Да. Но ещё я знала и другое: этот мужчина вчера не сбежал от видео. Не спрятался. Не начал врать. Не ушёл в холодную оборону. И это тоже было правдой. Неприятной, сложной, неудобной, но правдой.
Вечером мне пришло письмо от редакции серьёзного делового издания. Они хотели комментарий. Не про измену, разумеется. Боже упаси, у нас же всё очень прилично. Они хотели «позицию семьи» в контексте «возрастающего общественного интереса к частной стороне лидеров рынка». Перевод: скажите что-нибудь, чтобы мы аккуратно монетизировали ваше унижение.
Я переслала письмо Демиду с подписью: «Если я когда-нибудь убью журналиста, это будет считаться общественно полезным трудом?»
Он ответил мгновенно: «Только если не на глазах у детей».