А потом он сам же и затушил.
— Иди уже, — сказала мама.
— Куда?
— На крыльцо. А то он там сейчас в родник превратится. И мне потом откачивать вас обоих.
— Мам.
— Что «мам»? Ты взрослая женщина. Разберёшься. Только не тяни. Упрямство — прекрасное качество, пока не начинает жрать тебе жизнь.
Я ещё секунду постояла. Потом поставила чашку и взяла зонт. Хотя было понятно, что от такого дождя зонт — как пластырь при переломе. Но человеку иногда нужен предмет, чтобы чувствовать, будто он всё ещё контролирует хоть что-то.
Когда я вышла, воздух пах мокрой землёй, яблоневой корой и тем странным осенним электричеством, которое всегда почему-то отзывается у меня в груди. Демид поднял голову сразу. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, живой. Не деловой. Не стальной. Просто мужской. И от этого мне стало ещё опаснее.
— Ты промок, — сказала я.
— Логичное наблюдение.
— Не хами. У тебя нет ресурсов.
— У меня, как выяснилось, вообще много чего нет.
Я подошла ближе и остановилась так, чтобы зонт накрывал нас обоих. Очень плохая идея. Очень. Близость с ним всегда работала против моего разума. Даже сейчас. Даже после всего. От него пахло дождём, дорогим табаком, который он давно бросил, но запах почему-то жил в памяти, и чем-то ещё — тем самым, от чего у меня когда-то подгибались колени.
— Иди в дом, — сказала я. — Переоденешься. Мама найдёт тебе сухое.
— Только если ты пообещаешь, что поговоришь со мной.
— Я уже говорю.
— Не из вежливости. По-настоящему.
Я закрыла глаза на секунду. Господи, как же трудно было не быть слабой рядом с мужчиной, которого ты всё ещё чувствуешь кожей. Но в этот раз у меня хотя бы было преимущество: он тоже чувствовал. И впервые не прятал этого за бронёй.
— Хорошо, — сказала я. — Поговорим. Но это не значит, что я тебя простила.
— Я и не рассчитывал так дёшево отделаться.
Я вскинула бровь.
— Прогресс. Раньше ты всё покупал.
Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка даже. Тень.
— Я начинаю подозревать, что это неработающая модель.
— Добро пожаловать в мир очевидного.
Он встал, и в этот момент я заметила, что у него дрожат пальцы. Не сильно. Едва-едва. И вот это добило меня сильнее всего. Потому что Демид Морозов никогда не дрожал. Ни на публике, ни дома, ни в самые чёрные дни бизнеса. Значит, ему и правда страшно.
Я не успела отступить. Он шагнул ближе, очень осторожно, будто имел дело не с женой, а с миной замедленного действия.
— Алиса, — сказал он тихо. — Я правда идиот.
— Знаю.
— Большой.
— Огромный.
— Но я приехал.
— Это я тоже вижу.
Мы стояли под дождём почти вплотную. Я чувствовала его тепло сквозь мокрую ткань, слышала, как он дышит, и с ужасом понимала: если он сейчас меня обнимет, я не уверена, что оттолкну. А это уже пахло не силой, а бедой.