— Я хотел сделать больно, — сказал я честно. — Потому что сам был зол. И труслив.
Она повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Видимо, слово «труслив» из моих уст звучало примерно как признание тигра в вегетарианстве.
— Вот даже интересно, — медленно сказала она. — Ты сейчас репетировал или правда решил побыть человеком?
— Не знаю, — ответил я. — Возможно, одно другому не мешает.
Краем губ она почти улыбнулась. Почти. И этого почти оказалось достаточно, чтобы у меня внутри всё дёрнулось.
Я посмотрел на её руки, на кружку, на знакомый изгиб плеча под старым свитером и вдруг понял, насколько страшно мне говорить следующее. Страшно, потому что здесь уже нельзя будет спрятаться за деньги, логику, статус, управленческую холодность. Здесь можно только либо соврать, либо сорваться в настоящую правду.
— Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал я.
Она не ответила сразу. Ветер шевельнул ветки яблони. Где-то за домом залаяла собака.
— Зачем? — спросила она наконец.
Короткое слово. Самый сложный вопрос.
Зачем. Не «любишь ли». Не «изменял ли». Не «что будет с ней». А зачем. Для чего именно я хочу вернуть её? Чтобы было удобно? Чтобы дети не страдали? Чтобы не рушить картинку? Чтобы не чувствовать себя последней тварью? Чтобы не потерять дом? Чтобы не сойти с ума?
Ответ пришёл неожиданно ясно.
— Потому что без тебя дома нет, — сказал я. — Есть здание. Дети. Персонал. Расписание. А дома нет.
Она смотрела прямо на меня, и я видел, как в ней идёт борьба. Не красивая, не романтичная. Настоящая. Там сталкивались гордость, обида, любовь, недоверие, память, усталость и, наверное, ещё что-то, о чём я не имел права даже догадываться.
— Ты изменял мне, — сказала она тихо.
— Да.
— Ты врал.
— Да.
— Ты унизил меня.
Я сглотнул.
— Да.
— И теперь приехал за мной под красивым дождиком, чтобы что? Чтобы я растаяла?
— Нет, — ответил я. — Я приехал, потому что если не приеду, потом всю жизнь буду знать, что даже не попытался.
В этот момент на мою щёку упала первая капля дождя. Потом вторая. Потом ещё.
Алиса подняла голову к небу.
— Прекрасно. Конечно. Даже погода решила поучаствовать в драме. Сейчас, наверное, ещё скрипка из кустов вылезет.
Я невольно усмехнулся. Слабо. Но впервые за несколько дней по-настоящему.
— Если вылезет, я её куплю и сожгу.
— Вот за это я тебя иногда и любила.
Иногда.
Прошедшее время.
Но всё равно — любила.
Я сидел под начинающимся дождём, промокал вместе с дорогим пиджаком, своими представлениями о достоинстве и остатками самоуверенности и внезапно понял: если мне придётся просидеть здесь весь день, ночь и ещё неделю, я просижу. Потому что впервые за много лет вопрос стоял не в том, сколько это стоит, а в том, готов ли я заплатить по-настоящему.