Дорога заняла почти три часа. За эти три часа я успел мысленно провести десяток разговоров с Алисой, поссориться с ней ещё пять раз, один раз извиниться идеально, трижды всё испортить и дважды развернуться обратно. На практике я, конечно, ехал дальше, сжимая руль так, будто собирался его сломать. Странное ощущение: всю жизнь решаешь крупные вопросы, подписываешь контракты, выдерживаешь давления, а тут боишься встречи с одной женщиной больше, чем любого совета директоров.
Дом её матери стоял на краю посёлка, за низким забором, утопающий в яблонях и каких-то упорных осенних цветах. Небольшой, старый, крепкий. Совсем не мой масштаб. И, возможно, именно поэтому честный. В таких домах обычно не прячут ложь под дорогой штукатуркой. Она там либо выходит наружу сразу, либо не живёт вовсе.
Я заглушил двигатель и увидел Алису.
Она сидела на крыльце в растянутом свитере, без макияжа, с кружкой в руках и книгой на коленях. Волосы убраны небрежно, нос чуть покраснел от ветра, ноги tucked под себя, как у девчонки. И, чёрт возьми, мне понадобилось усилие, чтобы просто выйти из машины, а не остаться сидеть и смотреть. Потому что в этой женщине, измученной, злой, упрямой, была такая степень моей внутренней привязанности, что я сам себе казался больным.
Она заметила меня почти сразу. Подняла голову. Ни испуга, ни радости, ни злости — пока. Только усталое удивление.
— Ты? — спросила она.
— Я.
Блестящий диалог. Можно выдавать премию за коммуникативный гений.
Я подошёл ближе. Воздух пах влажной землёй, яблоками и дождём, который ещё не начался, но уже висел в небе как угроза.
— Как ты меня нашёл? — спросила она.
— Ты серьёзно думаешь, что я не знаю, где живёт твоя мать?
— Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не знаешь.
Попал заслуженно. Я кивнул.
— Возможно.
Она отвела взгляд. Я сел рядом, не спрашивая разрешения. Доски крыльца тихо скрипнули. Некоторое время мы молчали. Это было то редкое молчание, которое не пустое, а переполненное. В нём было всё: скандал, дети, измена, десять лет брака, запах мокрой кухни, недосказанные извинения, моя гордость, её боль.
— Я приехал поговорить, — сказал я.
— Ты уже говорил, — отозвалась она. — Особенно хорошо у тебя вышло про ноль.
Я закрыл глаза на секунду. Да. Это я заслужил. И много хуже, чем просто упрёк.
— Я не должен был так говорить.
— Но сказал.
— Да.
— Значит, думал.
Вот тут уже удар пришёл точно. Потому что нет, я не думал о ней как о нуле. Но произнёс именно это. Самую мерзкую, самую унизительную формулировку из возможных. И теперь она имела полное право прибивать меня ею обратно.