— Быть на ужине. Вести переговоры. Игнорировать её. Считать, кто именно из партнёров решил, что это хороший ход. И по возможности не перевернуть стол.
— Очень зрело.
— Я стараюсь.
Она отвернулась к окну.
— А я, видимо, должна стараться не представлять, как эта стерва сидит напротив тебя и изображает значимость.
Я подошёл ближе. Осторожно. Сейчас любое лишнее движение могло стать не поддержкой, а вторжением.
— Ты можешь поехать со мной.
Она резко обернулась.
— Что?
— Поехали со мной.
— На закрытый ужин твоих акул, которые хотят откусить тебе печень, и с бывшей любовницей в качестве развлекательной программы?
— Именно.
— Ты с ума сошёл?
— Возможно. Но я не хочу оставлять тебя дома в неизвестности.
Она смотрела на меня долго. Внимательно. Почти зло. И я понимал, о чём она думает. Это ловушка? Жест отчаяния? Проверка? Попытка использовать её как жену-щит? Или, может, впервые действительно честный шаг мужчины, который не хочет иметь за спиной тёмную комнату, где женщина додумывает худшее?
— Если я поеду, — медленно сказала Алиса, — это будет не ради тебя.
— А ради чего?
— Ради себя. Чтобы смотреть этой... ошибке в лицо, а не в воображение.
— Справедливо.
— И если хоть кто-то там попытается сделать из меня интерьер, я вынесу ему позвоночник в салфетке.
Я невольно усмехнулся.
— Вот поэтому я и хочу, чтобы ты была рядом.
— Не льсти себе. Я могу и тебе вынести.
— Я в курсе. Это часть семейной мифологии.
Она всё ещё злилась. Конечно. Но в её глазах уже было что-то ещё — холодное любопытство. Женщинам иногда легче идти в бой, чем сидеть дома и дорисовывать монстров. Я это знал. И, честно говоря, сам предпочёл бы рядом с собой Алису настоящую, злую и ослепительно живую, чем воображаемую Алису, которая в это время дома медленно сходит с ума.
Ужин проходил в закрытом клубе на Остоженке. Место из тех, где тишина стоит дороже вина, а мужчины с одинаково безупречными часами обсуждают чужие состояния и чужие слабости так, будто это вид спорта. Алиса собиралась молча. В чёрное. Не слишком нарядное, но такое, что у любого, у кого есть глаза и совесть, должны были возникнуть серьёзные внутренние процессы. Волосы гладко убраны. Помада тёмная. Взгляд — как у женщины, которая не пришла понравиться. Она пришла пережить и запомнить.
Пока мы ехали, она почти не говорила. Смотрела в окно. Я не лез. Только однажды накрыл её руку своей. Она не убрала. Уже много.
— Ты нервничаешь? — спросил я тихо.
— Нет, — ответила она. — Я системно готовлюсь к убийству.
— Тогда всё в порядке.
— Угу.
Когда мы вошли в зал, я сразу увидел, кто где. Совет. Партнёры. Два иностранных представителя. Старый лис Крылов с улыбкой человека, который якобы всех любит, а на самом деле давно продал бы даже собственное отражение, если сделка хорошая. И Снежану.