Снежана меня не удивила. Такие женщины редко удивляют. Они слишком тщательно собраны из узнаваемых деталей: тонко наточенная улыбка, отрепетированная небрежность, взгляд в две камеры сразу — на мужчину и на его статус. Когда-то, возможно, я бы смотрела на неё и думала: да что он в ней нашёл? Теперь не думала. Я знала ответ. В такие обычно находят не глубину, а отсутствие осложнений. Пока не выясняется, что пустота тоже умеет кусаться.

Меня удивило другое: насколько спокойно я смогла на неё смотреть. Нет, не без злости. Злость была. Но уже не та бешеная, унизительная, которая делает соперницу центром мироздания. Эта была взрослее. Холоднее. Я смотрела на неё и думала: ты когда-то прошла через мой дом, моё тело, мою жизнь, как нож через хлеб. Но ты не победила. И не потому, что я красивее, умнее или крепче. А потому, что всё, что у тебя было, держалось на слабости мужчины, а не на твоей силе. Очень шаткое вложение, дорогая.

За столом меня занимал даже не разговор, а воздух. Мужчины обменивались любезностями, улыбались, обсуждали риски сделки, курсы, рынки, будущее расширение. А под столом шла совсем другая игра. Кто кого пережмёт. Кто кого вынудит показать нерв. Кто первым сдастся не цифрами, а лицом. И где-то среди этого сидел мой муж — красивый, собранный, опасный, как стальной нож в дорогих ножнах, — и делал то, что в нём я когда-то любила сильнее всего: держал пространство одним своим присутствием.

Проблема в том, что теперь я знала цену этого присутствия.

Когда Снежана, вернее, эта бывшая катастрофа с филлерами, попыталась вспомнить яхту, я даже не вздрогнула. Не потому что мне было всё равно. А потому что в эту секунду увидела, как смотрит на неё Демид. Не с неловкостью. Не с тайной тоской по прошлому. Даже не со страхом разоблачения. С почти физическим отвращением. И знаете, что я поняла? Вот это и есть настоящее наказание для таких историй. Не скандал. Не месть. Не разоблачение. А когда мужчина, ради которого ты когда-то изображала богиню соблазна, смотрит на тебя как на собственную дурную привычку, от которой давно тошнит.

После фразы Крылова про «гибких женщин» я уже почти не держалась. Нет, внешне я была безупречна. Но внутри у меня было то самое состояние, когда хочется либо встать и уйти, либо начать резать правду ломтями. Я выбрала второе. И, судя по лицу Бориса Алексеевича, очень не зря.

Дальше ужин пошёл веселее. То есть для меня веселее. Я вдруг поймала ритм. Начала не просто присутствовать, а играть. Не кокетливо. Интеллектуально. Поддерживала разговор с иностранным партнёром, который, к счастью, был куда живее местных бронзовых динозавров. Спокойно включилась в обсуждение одного из девелоперских объектов, когда речь зашла о переупаковке старого фонда. Несколько раз мягко, но заметно осадила Крылова, который всё пытался разговаривать со мной как с любопытной женой при столе, а получал архитектора с памятью и ядом. И самое неожиданное — я увидела, как меняется лицо Демида. Сначала тревога. Потом сосредоточенность. Потом это мужское, тёмное, почти горячее восхищение, от которого у женщин под коленями иногда начинает шалить биомеханика.