— Он просто воспользовался ей!
Старик отступил на шаг, снисходительно глядя на внука.
— Так ты, что… ничего не знаешь?
— О чем?
— Станислав свататься приходил. Руки просил твоей матери. Я, как положено, согласие дал. Только вот его отец все зарубил! Сказал, ни в жизнь тебе с крепостной якшаться! Отправил его тут же в Краков, а сам тем временем Дарину Модзелевскому продал. Когда Станислав вернулся, наврал ему, что Дарина сама замуж вышла и в другое село уехала.
Иван раздраженно махнул рукой.
— Я пытался говорить с ним, только слушать он не хотел. Гордость, видите ли, его пострадала! Куда уж нам, простым крепостным, до его сиятельства! Тьфу!
Плюнув на землю, старик развернулся и побрел к кухне, оставив Володю в немом недоумении.
— Подожди! — он метнулся за дедом. — То есть, отец не принуждал мать?
— Нет, — покачал головой Иван. — Они искренне любили друг друга. Конечно, отношения барина с крепостной гораздо чаще заканчиваются позором для девушки, только это был не тот случай. Стоило увидеть их вместе, и все сразу становилось ясно.
Иван на мгновение задумался, и взгляд его стал отрешенным.
— Это была глубокая любовь. Узнав о смерти Дарины, Станислав слег с сердечным приступом. А потом приехал сюда, впервые за много лет, и плакался у меня на груди, каялся в своей глупости… Любовь не всесильна! Порой и ее бывает мало…
Он выдержал паузу.
— Дарина ведь не догадывалась о своем положении. Только приехав в Яготин, она поняла, что понесла. Она обратилась к местному священнику… отцу… как бишь его…
— Отцу Георгию! — тихо подсказал Володя.
— Да! Тот отвел ее к Модзелевскому, и сообща они наспех выдали ее замуж за старого вдовца. Ну, а дальше ты и сам в курсе…
Володя замер. Слова деда, сухие и жесткие вонзились в разум. Перед внутренним взором, со слепящей, безжалостной ясностью, всплыла сцена ссоры с Соней. Неужели он, столько лет носивший в сердце образ отца-тирана, как предостережение, как пример того, как нельзя поступать… Неужели он, Владимир Оржеховский, в самый важный миг своей жизни, когда на кону стояло его единственное, выстраданное счастье, в точности повторил отцовский роковой шаг?
Движимый гордыней, он сам превратился в того, кого осуждал и презирал за жестокость и малодушие… Сам стал деспотом, которому собственные раны и предназначение оказались важнее любимой женщины.
Володя молчал, пытаясь осмыслить непривычную картину прошлого.
— Расскажи все с самого начала! — попросил он.
Старик криво улыбнулся.
— Тогда идем!
Они вдвоем, дед и внук, расположились у печи на кухне, куда из разрушенного флигеля перебрался старый слуга, и, потягивая горячий чай, до поздней ночи вспоминали женщину, занимавшую особое место в сердце у каждого – дочь и мать.