— Хорошо, — согласилась Соня. — Скажи ему, что чем дороже он продаст карету, тем больше получит себе в карман.
Они шли молча. Морозный воздух бодрил, плотный, утоптанный снег делал спуск с горки легким и быстрым. Менее чем за час они оказались на Контрактовой площади у Гостиного двора, где располагались отцовский магазин и контора.
Еще издалека Соня заметила, что что-то не так. У магазина толпились странные люди, и это были явно не покупатели. Мужики в грубой одежде выносили мебель, стулья, прилавки и другую утварь на улицу. Вывеска уже была снята и лежала в снегу.
София растерялась от неожиданности. Она вцепилась в руку служанки и замерла на месте, не веря своим глазам.
— Глаша… что это? — прошептала она, чувствуя, как внутри все холодеет.
— Сейчас выясним!
Бойкая горничная жестом обратила на себя внимание одного из мужиков и громко спросила:
— Что здесь происходит? Почему из лавки Ковальского выносят вещи?
— Вам-то что? — буркнул тот.
— Это дочь купца! — Глаша указала на Софию.
— Сочувствую, барышня! — мужик приподнял шапку. — Срок аренды истек. Приказано освободить.
— А где Василий Васильевич?
— Соллогуб? Так знамо где! У Балабухи!
Глаша уверенно взяла Софию под локоть.
— Пойдемте, барышня!
Лавка Семена Семеновича Балабухи располагалась с обратной стороны здания. Обогнув его, Соня с Глашей остановились перед дверью с новой вывеской, гордо возвещавшей, что отныне Балабуха – первый кондитер города.
Заканчивалась третья неделя Великого поста, поэтому покупателей в лавке почти не было. За прилавком сидел приказчик и лениво листал газету.
— Мы ищем Василия Васильевича! — сообщила Глаша.
— Он у себя, — ответил тот, махнув рукой на дверь в подсобку.
Когда София появилась на пороге небольшой каморки, всю ширину которой занимал письменный стол, Соллогуб подскочил с обескураженным видом и заикаясь поприветствовал девушку.
— С-софия С-степановна! П-проходите!
— Вы теперь работаете на Балабуху?! — напрямик спросила Соня.
Она сама от себя не ожидала такой смелости. Разочарование, вызванное предательством управляющего, разбудило в ней необычное чувство. Что-то внутри нее всколыхнулось и заставило гордо вздернуть подбородок и выпрямить спину.
— Ваш отец разорился, — начал оправдываться Соллогуб, — я больше не получал у него жалованья… Нечем было кормить семью…
— Понимаю, — твердо ответила она. — Но почему вы ничего не сказали об этом?! Разве мой отец плохо обходился с вами? Неужели мы заслужили, чтобы его вещи позорно выбрасывали на улицу?!
Пристыженный Василий Васильевич поднял на Софию виноватый взгляд.