— Хорошо. Сергей иди с ней на всякий случай, мало ли что.

Она выскочила за порог и помчалась прочь легкой, быстрой рысью: до соседних хуторов было где с километр по полям или полтора, если по грунтовой дороге. Людоволк отправился вслед за ней.

Я попросил лизарда принести новую охапку двор и занялся печью. Вскоре подбросил пару поленьев осины, которые давали ровный жар и приоткрыл заслонку поддувала. Пламя весело заиграло за чугунной дверцей, и тепло стало расходиться по комнате более ощутимо. Гракх, опустившись на корточки рядом с клеткой, беззвучно наблюдал за её обитателем.

Мы ждали. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и тихим, прерывистым дыханием маленького энфилда. Я смотрел на него и думал о своем и о всей абсурдности ситуации: мы, дети кузнеца и плотника, всего тринадцати и пятнадцати лет от роду, только что перебившие банду гоблинов с могучим шаманом во главе, теперь заботились и выхаживали ослабевшего и осиротевшего лисенка с крыльями. Однако почему-то всё казалось правильным.

Вернулась Аня меньше чем через полчаса, запыхавшаяся, с небольшим глиняным горшочком в руках, плотно закрытым тряпичной крышкой.

— Дали, — выдохнула она. — Свежее, сегодня утром надоили.

Она сняла крышку. Запах ударил в нос: сладковатый, тяжёлый и парной. Жирные желтоватые сливки уже собрались сверху. Это было отличное, питательное деревенское молоко. Ехать сейчас в город, искать какого-то специалиста по лечению животных (ветеринара, если тут такие были вообще, зверовола или что-то подобное) было бы неразумным: долго, да и как такого найти в огромном Аргонисе, мы плохо представляли. Пришлось бы обшаривать рынки, спрашивать у странствующих торговцев, наверное, вообще обратиться к страже и потом долго объяснять свою историю…

Нет. Мы действовали на свой страх и риск, опираясь на инстинкт и простую логику: если зверёк пьёт и не имеет видимых смертельных ран, у него есть хороший шанс на выживание. Если же он откажется от молока, тогда и будем думать, но не должен, ведь воду у Ани с рук он уже пил.

Сестра налила немного молока в небольшую, плоскую керамическую миску. Потом, с той же бесконечной осторожностью, приоткрыла крышку клетки и поставила миску внутрь. Поначалу лисёнок даже не пошевелился. Потом, учуяв запах, он медленно развернулся, поднял голову. Его нос задрожал. Он выглядел настолько слабым, что, казалось, даже эта простая задача (дотянуться до миски) требует от него невероятных усилий.

И тут снова сработала магия Аниного воззвания к зверьку. Она не стала настаивать, не пыталась поднести миску к его морде. Девушка просто села рядом с клеткой на пол, поджав ноги, и начала говорить: тихим, монотонным и убаюкивающим голосом она рассказывала ему… да ничего особенного. О погоде, о том, какая мягкая подстилка у него скоро будет, о том, как хорошо быть сытым и тёплым. Её голос тек, как ручей, смывая остатки страха. И он, этот дикий детёныш мифического существа, будто поддался этой заботливой, почти материнской энергии. Медленно, неуверенно он подполз к миске. Опустил морду. Розовый язычок лизнул белое молоко. Потом ещё. И начал лакать. Сначала осторожно, потом всё увереннее и даже жадно.