Я понёсся параллельно частоколу, на расстоянии примерно полусотни шагов, чтобы меня хорошо видели. Меня заметил один из часовых и что-то прокричал, тыча пальцем в мою сторону. Из-за ограждения поднялся переполох, гнавшиеся за мной начали перекрикиваться со своими стражниками. Однако я не дал им времени: описав дугу, я рванул в противоположную сторону со всей мощи, в самую гущу тёмного почти непроходимого ельника, и через несколько десятков шагов просто исчез из их виду.
Сначала был грохот приближающейся толпы. Потом растерянные крики. Постепенно их активность стала стихать. Крики перешли в ворчание, потом в неразборчивый спор. Ещё какое-то время слышались отдельные голоса позади меня в лесу, но и они затихли. Я выиграл, оторвался, дал Добрыне, Сергею и остальным столь драгоценное время, что им было так необходимо.
И только когда последние звуки погони растворились в поздней вечерней лесной тиши, до меня дошла простая и неутешительная истина: я безбожно потерялся. Лес вокруг был совершенно незнакомым. В пылу погони я не следил за направлением, делал бессчётные повороты, петлял. А теперь почти наступала ночь.
Я посмотрел вверх, сквозь редкие прорехи в кронах. Небо из тёмно-синего, почти фиолетового на западе, где горели последние отблески «солнца», быстро чернело к зениту. Сам центральный кристалл в Аргонисе, должно быть, уже погас или находился в той фазе, когда даёт лишь призрачное алое свечение. Лес наполнялся ночными звуками: тихим, мерным постукиванием какого-то жука, шорохом в папоротнике (может, мышь, а может, и нет), очень далёким, тоскливым уханьем невидимой совы. Влажный, холодный воздух начинал стелиться по земле, проникая под одежду.
Даже с двумя бронзовыми перстнями на восприятие, обострившими слух и зрение, передвигаться в такой темноте было подобно путешествию с завязанными глазами. Я различал тёмные массы деревьев, мог не налететь на ствол, но под ногами была сплошная ловушка из корней, ям, покрытых прошлогодней листвой, и бурелома. Небо, где должны были быть путеводные голубые звёзды, было скрыто плотным переплетением ветвей. Я стоял, прислонившись к дереву и чувствовал, как медленная липкая волна, чего уж греха таить, страха начинает подниматься от живота к горлу. Я был один в незнакомом лесу. Ночь. Вокруг могли бродить не только гоблины…
И тут я увидел свет. Сначала это был лишь намёк, пятно тусклой, холодной синевы где-то впереди, между стволами двух огромных вязов. Я протёр глаза, подумав, что это игра уставшего зрения. Но нет, свет был: издалека он казался не голубым, как звёзды, а скорее слабо-синеватый, с едва уловимым фиолетовым оттенком, как на изломах льда. Он не пульсировал, не двигался, просто висел в темноте, призрачный и молчаливый.