Каждый шаг уносил меня чуть дальше от зловещей пещеры, от давящего запаха смерти, огромного мёртвого тела тролля и таинственных синих грибов. Впрочем, воздух давно уже заменился свежим, предрассветным ароматом леса, это была лишь мое подобие психосоматики. Тем не менее, вокруг действительно становилось свежее, а вместе с этим и светлело. Сама чащоба начинала потихоньку редеть. Синева ночи отступала, уступая место холодному, пепельно-серому свету, который постепенно теплел, наполняясь золотыми и розовыми отсветами.
С увеличением света я потихоньку ускорял шаг. Осторожность не была забыта, но необходимость быстрее покинуть потенциально опасную зону перевешивала. Главное было миновать район расположения лагеря остроухих и их утренних патрулей.
Когда на востоке над верхушками деревьев вспыхнуло ровное, теплое, золотисто-белое сияние, означающее полноценное наступление утра, я, по моим прикидкам, уже прошёл не меньше версты. Лес вокруг изменился, чаща смешанных пород уже заметно поредела. Вместо тесного переплетения дубов, вязов и хвойных гигантов начали преобладать более светлые берёзовые рощицы и сосновые боры с простором под кронами. Под ногами всё чаще попадался зелёный мох и черника, а не гнилой валежник. И, что было самым важным знаком, следы гоблинсов вскоре окончательно исчезли. Последний мелкий, чёткий отпечаток я видел почти минут десять назад, не меньше. Здесь их не было: здесь пахло только лесом, утренней росой и свободой.
Я пошёл увереннее, почти прямо, лишь иногда огибая особенно крупные деревья или болотистые ложбинки. Через где-то пол часа или час усталость уже накатывала с новой силой. Теперь, когда адреналин почти полностью ушёл, меня гнал вперёд вид знакомых ориентиров: вот вроде тот самый ручей, который петлял северо-западнее хутора и после уходил в лес; вот старая, кривая сосна с обломанной верхушкой, что я также видел вчера вначале нашего путешествия; вот огромный валун, поросший лишайником, который я видел где-то тогда же.
И вот, наконец, лесная стена передо мной расступилась окончательно. Я вышел на широкую, солнечную опушку. Не прямо перед своим забором, как я надеялся, но почти. Оглядевшись, сердце ёкнуло от облегчения: в трёхстах, может, в трёхстах пятидесяти метрах по прямой, за редкой полосой молодого березняка и зарослями иван-чая, алеющего розовыми соцветиями, я увидел знакомые очертания. Низкий забор из заострённых кольев, дощатую крышу моего нового дома, с которой ещё поднимался лёгкий утренний дымок из печной трубы, тёмный прямоугольник открытых ворот в кузницу.