Я медленно, преодолевая сопротивление век, открыл глаза.
Свет был неяркий, рассеянный, он падал на бревенчатые стены, на пол из тёсаных досок, на мою простую деревянную кровать. По тому, как ложились длинные, наклонные, но уже не утренние тени я понял, что, скорее всего, на дворе уже где-то середина дня. Возможно, вторая половина. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием внизу дома и ровным, мелодичным мурлыканьем.
Повернув голову, моя шея заныла протестующе, и я увидел её. Десятилетняя девочка-кэтфолк, наша фелид, лежала сбоку внизу, уморившись свернувшись в плотный, пушистый калачик прямо поверх одеяла, в районе моих ног. Её чёрная, как смоль, шерстка отливала синевой в косых лучах света. Кончик пушистого хвоста лежал у неё на носу. Длинные, чёрные ушки с острыми кисточками периодически подрагивали, уловляя звуки сна или домашней суеты за дверью.
Стоило мне, наконец, полностью открыть глаза и сделать неуверенное движение, потягиваясь, как эти самые уши резко дёрнулись и навострились. Её мурлыканье оборвалось. Янтарно-золотые, кошачьи глаза с вертикальными зрачками медленно открылись, уставившись прямо на меня. В них не было сонливости, алишь мгновенная, животная настороженность, которая сменилась явным и не скрываемым недовольством.
Она аккуратно развернулась, села на кровати, выпрямив спину. Её хвост нервно задвигался из стороны в сторону, хлеща по одеялу.
— Ти опьать это сдьэлать, — произнесла она своим особым, искажённым голоском, где шипящие звучали мягко и странно. — Я тут дэзала, здала. А ти спись и спись. Пльохой.
Она фыркнула, совсем как раздражённая и гордая кошка резким выдохом через нос и прежде, чем я успел что-то промямлить в ответ или протянуть к ней руку (которая отзывалась ломотой во всех суставах), она ловко спрыгнула с кровати. Её маленькие босые ступни бесшумно шлёпнули по полу. Она метнулась к двери, обернувшись на пороге, чтобы бросить последний колючий взгляд и исчезла, проскользнув в щель подобно чёрной тени. После неё на одеяле осталось лишь несколько длинных, чёрных, тонких волосков с её макушки и хвоста, сверкавших на свету.
Я глупо смотрел на пустое место, где она только что была, пытаясь осмыслить этот странный, кошачий укор. «Опять это сделал»: быть может, в её простой, прямой логике это, наверное, и вправду выглядело как каприз или глупая игра со стороны большого, неуклюжего хозяина. Или она понимала гораздо больше, чем казалось? В любом случае, быть может, эта девочка просто сильно беспокоилась за меня, однако не умеет правильно выражать свои эмоции.