И, заметив, что Одри так и не сдвинулась с места, осторожно добавляет:

— Может… налить тебе стакан воды? Или чего-нибудь ещё?

Одри кивает, по-прежнему не моргая.

— Рамона Уайлдер только что спросила, не хочу ли я стакан воды, — бормочет она себе под нос достаточно громко, чтобы Рамона услышала. Та прикусывает щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Племянница Ника мгновенно вызывает у неё симпатию — вовсе не потому, что это льстит её самолюбию, а потому, что восхищение Одри кажется таким искренним. В индустрии, где столько всего было фальшивым, именно такие девочки и помогали ей держаться. Те, кто действительно ею восхищался.

Хотя… возможно, Одри передумала бы, если бы знала, зачем Рамона на самом деле сюда пришла.

— Газированную или обычную? — спрашивает Рамона.

Одри на мгновение задумывается, а потом расправляет плечи.

— Газированную.

Когда Рамона протягивает ей стакан, девочка делает несколько торопливых глотков, после чего смешно морщится, явно не испытывая особой любви к газированной воде.

И тут Рамону осеняет.

Её любовь к газированной воде давно стала почти легендарной благодаря многочисленным интервью.

Теперь она уже не знает, как поступить.

Стоит ли оставлять Одри одну дома, пока матери нет? Хотя, если Лекси сама привезла её домой, значит, всё в порядке. Ник говорил, ей тринадцать, верно? Её собственные родители начали оставлять её одну ещё раньше — обоим приходилось работать, а няни и детские сады стоили слишком дорого.

Так что Рамона никогда не была хорошим ориентиром в подобных вопросах.

— Наверное… мне пора возвращаться к твоему дяде, — говорит она.

— Вы с дядей Ником…

Одри внимательно оглядывает её одежду.

Рамона мысленно благодарит себя хотя бы за то, что вообще что-то надела снизу. Жаль только, что не догадалась снова натянуть юбку.

— Мы друзья. — поймет ли Одри, что она врёт? — Очень хорошие друзья, — поспешно добавляет она.

— Но он же такой… ботан.

Рамона вскидывает руки и смеётся.

— Знаю, знаю. Оказывается, быть ботаном — это очень даже классно.

Одри продолжает смотреть на неё с таким видом, будто не слишком верит её словам.

И Рамона не может её за это винить.

В тринадцать лет она сама думала бы точно так же.

— Я слышала, ты прекрасно готовишь, — говорит Рамона.

— Он рассказывал обо мне?

— Ещё как. Он всё время о тебе говорит.

Будто услышав своё имя, Ник выходит через дверь во двор — в спортивных штанах и, слава богу, в футболке. Волосы на затылке всё ещё немного взъерошены, но в целом всё могло быть гораздо хуже.

На его лице одновременно вспыхивают паника и нежность, когда он замечает племянницу. Именно нежность заставляет у Рамоны подкоситься ноги.