Ник смотрит на неё с неподдельным изумлением.

— Что?.. Нет. Мне это даже в голову не приходило.

— Ты просишь поговорить. Рассказываешь, что я делаю не так. Получаешь наглядное доказательство того, что быть со мной — тот ещё кошмар. Тогда что это вообще такое?

— Мы пытаемся решить проблему. Вместе. Это… это и есть отношения.

Ох. Он не хочет всё закончить. Он хочет всё исправить.

Это осознание стрелой проносится по её телу до самых пальцев ног, согревая их даже сквозь зимние ботинки.

— Даже после того, как мы договорились, что между нами ничего серьёзного? — она искренне не понимает. Она ведь сама даёт ему возможность уйти. Отпускает его из жизни, на которую он никогда не соглашался. А он… не уходит. Выражение его лица способно разбить ей сердце.

И эти завивающиеся из-под шапки волосы, к которым так несправедливо хочется прикоснуться…

— Я думал, именно этого ты и хочешь. Рамона… ты должна знать: для меня всё это уже несколько месяцев как серьёзно.

— Я просто… не понимаю почему, — тихо говорит Рамона, борясь с болью, разливающейся под рёбрами. И только сейчас понимает, какими испуганными они оба были во время того разговора, но это не паника. По крайней мере, ей так кажется. И дело не в том, что она нарочно делает вид, будто не понимает. Просто всё это для неё настолько чуждо. — Почему я вообще стою всех этих усилий? Я ведь знаю, что дело не только во внешности.

И вот она снова.

Неуверенность. Та самая, уродливая.

— Нет, — отвечает он. — Я не поставил на кон свою карьеру только потому, что ты настолько красива, что это буквально сбивает с ног или потому, что иногда до сих пор не могу поверить, что ты смотришь на меня именно так. — он делает шаг ближе, легко касаясь рукавом её пальто. — Ты самый искренний человек из всех, кого я знаю. Ты умная. Остроумная. И я никогда не могу предугадать, о чём ты думаешь. Поначалу это ужасно меня раздражало. А теперь мне нравится, что ты постоянно меня удивляешь. У тебя огромный дом, полный вещей, которые мне никогда не были бы по карману, но больше всего на свете ты радуешься солонке за пять долларов. И, может быть, ты очень хочешь, чтобы весь мир видел в тебе мрачную грозовую тучу. Но я вижу совсем другое. — он подходит ещё ближе. — В первый день, когда ты вошла в аудиторию, я настолько застрял в собственных мыслях, что уже не верил, будто хоть что-то способно меня из них вытащить. А потом появилась ты. Оскорбляла меня. Спорила со мной. Заставила снова поверить, что кому-то можно доверять. Мне кажется, мы оба тогда блуждали в темноте, но каким-то образом всё равно сумели увидеть друг друга. Время и обстоятельства, конечно… были весьма сомнительными, — продолжает он с лёгкой полуулыбкой. — Но, Рамона, ты не просто вытащила меня из темноты. Ты дала мне фонарик и позволила идти за собой.