Вернее, любит, когда говорит он.

— Ну что, волчонок? Не соскучился? — и смотрит.

Пошел бы ты.

Он ржет. Всегда ржет. Будто мир создан специально, чтобы его развлекать.

Я быстро понимаю одну вещь. Бить меня никто не собирается. Пока.

Странно все это. Зачем я им сдался?

Не требуют ничего. Хуже нет, когда не понимаешь, нахрена вообще нужен.

Иногда начинаю считать: шаги охраны или минуты. Или плитки на стене. Прутья решетки. Плитки досчитываю до пятидесяти, потом сбиваюсь. Матерюсь и начинаю заново. Потому что если просто сидеть… Начинаешь думать. И воспоминания лезут. Квартирка, травами пропахшая, мята, рыжая девчонка, молоко. Блядь, этого только не хватает. Надо было уехать. Ничего, добрался бы как-нибудь хоть до Сиэтла. И там бы уже начал… с нуля. Опять с чистого листа. Что ж я за мудак такой… не, верить… дома не было никогда. А то, что я из детства помню, когда и дом был, и мама с папкой… лучше б и не помнил. Приют потом. Прошло и прошло. И только у рыжей я понял, чего это все так к собственной крыше привязываются. У меня ни стаи, ни логова, ни девчонки. Ничего. И не надо мне ничего.

Дебил. Сиди вот теперь и майся от мыслей и памяти.

Шаги. Я тут один кукую, значит, ко мне делегация.

Броди идет тяжело. Макс — почти бесшумно. Охранники плавно, но слышно.

Сейчас…

Макс.

— Гость к тебе.

Я отворачиваюсь.

Не хочу смотреть.

Потому что уже понял, кто.

— Дэмиан.

Вот же… сука, когда все это закончится. Закрываю глаза.

Все-таки пришла.

Медленно поворачиваюсь.

Стоит у прутьев испуганная, уставшая, и с Броди рядом. Тварь. Только потом замечаю, что Броди вроде как поодаль замер, как охранник…

— Рыжая…

Получается хрипло. Давно не говорил.

— Привет.

Она садится возле решетки.

Такая маленькая.

И такая упрямая.

— Как ты?

Ну вот что отвечать на такой вопрос?

— Нормально, — конечно, вру. Где тут нормально.

Она это знает.

— Температура была?

Началось…

Даже сейчас.

— Не знаю.

— Дышать больно?

Закатываю глаза.

— Живой я, отвали, рыжая.

Надо бы грубее сказать, только… от нее тепло. Рядом с ней тепло. Очень.

Она смотрит так, словно сейчас заплачет.

Дура рыжая. Тоже придумала, рыдать при них. А Макс вообще ржет в стороне. А я, блядь, не знаю, чего хочу больше: чтоб рыжая еще осталась или врезать ему по наглой роже.

Она опять про таблетки. Когда ж ты поймешь, что все равно мне. Сдохну и сдохну. Плакать некому. Давно бы… сам…

Когда она уходит, я еще долго смотрю туда, где она только что стояла.

Потом тихо выдыхаю.

— Дура…

Орать хочется.

А на следующий день за мной является охранник.

— Подъем, щенок, — рычит.

Наручники. Ну хоть, сука, руки не выкрутил. И на том спасибо, мать вашу.