— Дома, — повторил я.
В голове не укладывалось. Ещё вчера я сидел на кухне у матери, пил чай с мятой и смотрел на серое московское небо. А сегодня — Лиссабон, жёлтые трамваи, азулежу на стенах, люди, говорящие на непонятном языке, который казался музыкой.
Нас встретил Лева. Он стоял у выхода с потрёпанной гитарой за спиной и табличкой, на которой было написано: «Воронов и К°». Увидев нас, он заулыбался — широко, по-детски, и замахал рукой.
— Лёва! — крикнула Лика и бросилась к нему обниматься.
— Тише, тише, — он похлопал её по спине. — Гитару придавишь.
Я подошёл. Мы обнялись. Его руки были жёсткими, мозолистыми от струн, но объятия — тёплыми, почти отцовскими.
— Ну что, бродяги? — спросил он. — Как Москва?
— Серая, — ответил я. — Холодная.
— А люди?
— Разные. Некоторые простили. Некоторые нет.
— Ну и правильно, — Лева кивнул. — Не всех надо прощать. Иногда вина — это единственное, что остаётся.
— Философ, — усмехнулась Лика.
— Гитарист, — поправил Лева. — А философы — это те, кто не умеет играть. Поехали, Елена заждалась.
Мы сели в старенький «рено», который Лева где-то раздобыл, и поехали в Кашкайш. Дорога вилась вдоль побережья — океан слева, холмы справа, небо такое синее, что глазам больно.
— Как она? — спросил я.
— Елена? — Лева помолчал. — Лучше. Но всё ещё... не до конца. Понимаешь, двадцать лет страха не проходят за две недели. Она просыпается по ночам. Проверяет замки. Боится, что Борис вернётся.
— Он не вернётся, — сказал я. — Он в тюрьме. Дал показания. Его охраняют.
— Я ей говорил, — Лева вздохнул. — Но голова — штука сложная. Она помнит, как он убил Серёжу. Как охотился за ней двадцать лет. Такое не забывается.
Я замолчал.
— Ты главное — будь с ней, — продолжил Лева. — Не убегай. Не прячься. Просто будь рядом. Ей это нужно. И тебе.
— Я знаю, — сказал я.
Кашкайш. Домик на побережье
Елена стояла на пороге — в простом льняном платье, с распущенными седыми волосами. Она выглядела иначе, чем в Марокко и Лиссабоне. Спокойнее. Мягче. Но в глазах всё ещё таилась тень — та самая, которую не убрать отдыхом или солнцем.
— Здравствуй, тётя, — сказал я.
— Здравствуй, Мирон, — она улыбнулась и обняла меня. — Как мама?
— Хорошо. Передавала привет.
— Передавай привет обратно. Скажи, что я ей напишу. Мы не виделись двадцать лет. Пора восстанавливать родственные связи.
Я кивнул. Лика уже прошла внутрь и теперь стояла посреди гостиной, оглядываясь.
— А здесь уютно, — сказала она. — Вы сами обустроили?
— Лёва старался, — Елена усмехнулась. — Притащил кучу барахла с блошиного рынка. Говорит, это винтаж.