Я покраснела ещё сильнее. Кажется, даже уши горели. Я чувствовала тепло его тела через одеяло, через ткань. Очень близко.
— Который час? — спросила я, чтобы сказать хоть что-то.
— Раннее утро, — он убрал руку с моей головы, и я почувствовала, как холодок пробежал по коже. — Солнце только встало. Скоро начнётся испытание. Но ты ещё можешь полежать.
Я попыталась встать, откинуть одеяло, но он прижал меня за плечи — мягко, но настойчиво, так, что я не могла пошевелиться. Ладони Клауса были горячими даже сквозь тонкую ткань рубашки.
— Не убегай, — сказал он, и его голос дрогнул. — Побудь ещё немного со мной. Пожалуйста. Это всё, что мне сегодня нужно.
Я замерла. Он никогда не говорил «пожалуйста». Он никогда не просил. Приказывал, требовал, настаивал, насмехался — но не просил. Это было что-то новое. Что-то пугающее.
— Ты странно себя ведёшь, — сказала я, глядя на него. — Что вчера случилось? Почему ты такой?
— Ты вела себя странно весь вечер, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики. — Так что я могу позволить себе минутную слабость. Думаю, ты не против. Тем более что не помнишь.
— Что я делала? — я попыталась вспомнить. Бал, танцы, вино. Потом — провал. Только обрывки: чьи-то руки, его голос, его мама. — Я ничего не помню. Помню, что пила с Авианной. А потом… темнота.
— Поверь, некоторые вещи лучше не вспоминать. Стыдно будет. Я не хочу, чтобы ты меня избегала.
— Ты меня пугаешь. Я что-то ужасное сделала?
— Не ужасное, — он погладил меня по щеке тыльной стороной ладони, и этот жест был таким неожиданным, таким нежным, что я перестала дышать. — Ты вела себя мило. Смешно. Глупо. Ты хотела меня поцеловать.
— Я… что?
— И не только, — он улыбнулся. — Но остальное я рассказывать не буду. Чтобы ты не умерла от стыда.
Я хотела спросить ещё, но голова вдруг пронзилась острой болью. Я поморщилась, прижала ладонь к виску.
— Голова раскалывается, — простонала я.
— Похмелье от зелья, — он перегнулся через меня, доставая что-то с прикроватного столика. Его рубашка распахнулась, и я увидела его торс — широкие плечи, рельефные мышцы, оттенки чешуи на ключицах и груди, которая переливалась при свете утра. Он был прекрасен. И я не могла отвести взгляд. Сердце забилось где-то в горле.
— Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд, и протянул мне маленький флакон с мутной жидкостью. — Пей. Это поможет.
— Что это? — я взяла флакон, стараясь не смотреть на него. Пальцы дрожали. Флакон был тёплым — от его рук.
— Зелье от похмелья. Моя мать передала. Говорит, что в молодости самой пригождалось.