— Убьёте меня поленом? — он усмехнулся.

— Вы даже не представляете, на что я способна. Я служанка. У меня есть доступ к кухонным ножам.

Я схватила коробку и скрылась в гардеробной, хлопнув дверью. Внутри, переложенные тонкой шёлковой бумагой, лежали три платья.

Первое — небесно-голубое, с вышивкой серебряными нитями, лёгкое, почти невесомое. Я поднесла его к свету — ткань струилась, как вода, и на ней переливались крошечные искры, словно в платье вплели звёздную пыль.

Второе — глубокого вишнёвого цвета, с бархатным лифом и пышной юбкой. Оно казалось тяжёлым, торжественным, созданным для балов и приёмов. На лифе мерцала вышивка — крошечные жемчужины, сложенные в узор из цветов.

Третье — изумрудное, с открытыми плечами и длинными рукавами из тонкого кружева. Оно было самым откровенным — декольте спускалось почти до груди, а кружево просвечивало, едва скрывая кожу.

Я смотрела на них и не знала, что выбрать. Никогда в жизни я не надевала ничего подобного. Даже представить не могла, что это может оказаться на мне. Я выбрала голубое. Оно казалось самым скромным, самым… безопасным.

Снять чёрное шерстяное платье, в котором я ходила весь день, было странно. Холодный воздух коснулся плеч. Надеть небесно-голубое — ещё страннее. Ткань скользила по телу, как живая, обтекала грудь, талию, бёдра. Я застегнула мелкие пуговицы на спине — кое-как, потому что пальцы дрожали.

Оно село идеально. Как будто сшито на заказ. Как будто портной снимал мерки.

Шёлк струился, подчеркивая талию, открывал ключицы, спускался мягкими волнами. Я подошла к небольшому зеркалу, которое висело на стене — старинному, в резной раме, чуть мутноватому. И замерла.

Неузнаваема. Из серой мыши — в лебедя. Ну, почти лебедя. Но разница была колоссальной.

Я поправила волосы, позволив им упасть на плечи. Глубоко вздохнула — раз, второй, третий — и вышла. Клаус всё ещё стоял у окна. Когда я появилась, он повернулся.

И замер. Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от плеч до самого пола, задержался на талии, на ключицах, на том месте, где шёлк облегал грудь. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, горячее — от чего у меня перехватило дыхание, а сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Сойдёт, — сказал он, но голос сел, стал ниже, хриплее.

— Сойдёт? — я скрестила руки на груди, стараясь скрыть смущение под маской недовольства. — Это всё, что вы можете сказать?

— Сойдёт для начала, — поправился он.

— Вечером наденете другое. И цвет вам очень к лицу.

— Я сама решу, что мне надевать.

— Упрямая, — он покачал головой, но в его голосе не было раздражения. Скорее — восхищение. Он подошёл ближе. Я сделала шаг назад, уперлась спиной в дверной косяк. Отступать было некуда.