Я стояла перед высоким зеркалом в своей новой комнате и в который раз одёргивала вишнёвое платье. Клаус оказался прав — это платье подходило для торжественного вечера куда больше, чем небесно-голубое. Бархатный лиф облегал грудь, подчёркивая талию, а пышная юбка струилась до самого пола.

— Леди, — сказала я своему отражению, кривя губы. — Идеально.

Волосы я распустила — они падали на плечи лёгкими волнами, и в них был вплетён маленький серебряный ободок, который я нашла в шкатулке на туалетном столике.

Я глубоко вздохнула, поправила вырез — всё равно слишком глубоко, ну да ладно — и вышла в коридор.

Девушки уже собирались в Большом зале. Я слышала их голоса ещё издалека — звонкие, смеющиеся, такие разные. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не показывать волнения. Шаг за шагом, метр за метром.

Большой зал встретил меня сиянием и шепотом.

Претендентки уже расселись на изящных стульях, расставленных полукругом перед возвышением, где позже должен был появиться Клаус. Каждая из них сияла — в прямом и переносном смысле. Драгоценности, шёлк, кружева, идеальные причёски. Я почувствовала себя так, будто пришла на дорогой приём в единственных джинсах.

Брунхильда выбрала тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, которое подчёркивало её фигуру.

Элинор была в серебристом, струящемся, как вода. Её лицо снова стало каменной маской — ни улыбки, ни намёка на эмоции. Только глаза… глаза выдавали. Они бегали, искали кого-то в толпе судей, уже занявших места слева от возвышения. Я проследила за её взглядом — Алдион сидел в первом ряду, прямой, невозмутимый, но его пальцы нервно сжимали подлокотник кресла.

Они встретились взглядами на секунду — и тут же отвели глаза. Я видела, как Элинор едва заметно вздрогнула. Она нервничала. Она боялась, что кто-то узнает их тайну.

Особенно после того, как в соседней комнате кто-то уронил ящик. Какая-то дура. Я. Я отвела взгляд, чувствуя себя виноватой. Стыдно. Неловко. Я не хотела подслушивать. Но что сделано, то сделано.

Миран выбрала чёрное платье, она смотрела на всех с вызовом, как будто говорила: «Да, я здесь. И мне плевать, что вы думаете». Авианна, напротив, была в ярко-жёлтом, под цвет самых светлых перьев на её крыльях, и постоянно вертелась, болтая с соседкой.

А Валерия… Валерия сидела на самом лучшем месте — ближе всех к возвышению, — в платье цвета королевской пурпуры. Она улыбалась — такой сладкой, приторной улыбкой, которая должна была показывать её превосходство. Но глаза оставались холодными.

Я села на свободный стул между Брунхильдой и Авианной. Брунхильда кивнула мне — едва заметно, по-свойски. Авианна тут же наклонилась и прошептала: