Глава 1. Утро среды, семнадцатое июля
Серое подмосковное шоссе сливалось с таким же небом. Березы вдоль обочин скинули с себя уже половину листвы, а другой — били желтыми клочьями по ветру. Машины длинным караваном тянулись одна за другой, а среди них старенькая «Камри» с потухшим задним огнем.
Машину вел одной рукой, вторая лежала на коробке переключения, вся голова была забита мыслями о Николае Ивановиче. Старик за неделю до смерти сидел в кресле у окна, смотрел мимо, во двор, и повторял всё одно и то же, как будто слова его были обращены не к человеку, а к космической пустоте: «Не будь, Тимофей, дураком. Если работу любишь — держись за неё. Не будет работы — не будет тебя». Тогда он молчал и слушал — что ещё делать, когда человек умирает рядом и всякое возражение уже не к месту. А сейчас, на дороге, понял с холодной ясностью, что старик говорил для него. Знал, что у него, кроме работы, больше ничего, что работа давно перестала быть просто делом, стала тем единственным, на чём всё держится.
Звонок телефона раздался на выезде с кладбища. Замдиректора пытался подобрать слова, но все равно получалось как-то сухо. «Тимофей, к сожалению, принято решение. Ваш проект более нецелесообразно продолжать». Он сказал «понял» и положил трубку. Спорить было не с кем, ведь замдиректора транслировал решение сверху. Тема, которую они с Николаем Ивановичем и всей командой тянули последние шесть лет, закрывалась в два рабочих дня вместе с самим Николаем Ивановичем. Разве так можно?
Радио бормотало про ставку ЦБ, про пробки на Ленинградке, про дождь, который, кажется, соберётся к вечеру. Голос диктора был женский и ровным. Никакого раздражения, поэтому он не выключал — пусть говорит, пусть хоть что-то идёт своим чередом.
На мгновение он перевёл взгляд на обочину, на жёлтые клочья и глинистый откос, а когда глаза вернулись на дорогу, встречная фура уже летела в лоб. Руки рефлекторно дёрнули руль, нога ударила по тормозу, но исправить было уже ничего нельзя.
Свет полоснул по глазам, следом обрушился удар, и всё исчезло.
* * *
Потолок был серый, с длинной трещиной вдоль края; след у неё был расплывчатый, неровный, как от мокрого пальца по штукатурке. Несколько секунд он просто смотрел вверх, не пытаясь ничего понять, и только потом мысль заработала с той холодной отчётливостью, какая появлялась в минуты опасности. Он открыл глаза и сразу понял две вещи. Первая: он не умер, а вторая — потолок не его.
Он лежал на спине, руки вдоль тела, одеяло до груди. Где-то за тонкой стенкой бормотало радио, слов разобрать было нельзя, только ровный мужской голос. Пахло старым деревом, чуть-чуть одеколоном и тем особенным тёплым, сухим запахом ткани, какой бывает у долго лежавшего на солнце ситца.